Златокудрому мальчику не было еще года, когда в феврале 1917-го от престола отрекся царь, и полтора, когда в ноябре 1917 Ленин на съезде в Петрограде приветствовал наступление «мировой социалистической революции». Макс Горвиц, главный редактор коммунистической газеты «Volksrecht», выходившей в Цюрихе, писал, что пора пролетариату брать власть в свои руки по всей Европе и рушить капитализм. Это был страшный год. В сентябре умер от дифтерита двухлетний Костюш Шпер, сын Мани. А в феврале — самый близкий друг Хани, старше ее на год, кузен Янек Быховский.
Он был, наверное, необыкновенным мальчиком. Развитый не по годам, впечатлительный, интеллигентный, начитанный, он со страстью интересовался социальными проблемами, горел энтузиазмом, мечтал о свободной Польше, в которой столько можно будет сделать. Эти необычные умирают всегда слишком рано. А может, посмертная легенда делает их такими незаурядными? У медицины тех лет не было лекарств от скоротечной чахотки. Фронт и границы не пропускали за рубеж, в санаторий. Отец — врач — оказался бессилен.
Янек умер в феврале 1917 года. Ему еще не было шестнадцати.
В августе 1918 в Люблине, за два месяца до получения независимости, состоялся первый общепольский съезд книжных деятелей. Хотели таким образом заявить о национальном и культурном объединении государства, которого официально еще не существовало. Якуб Морткович — инициатор и организатор этого съезда. Открывал прения от имени варшавского Союза польских книжных деятелей. В заключение своей речи он сказал:
11 ноября 1918 года Юзефом Пилсудским установлена военная диктатура в государстве.
А в феврале этого года Максимилиан Горвиц-Валецкий вошел в состав ЦК вновь созданной Коммунистической рабочей партии Польши. Она намеревалась путем всемирной революции разрушить аппарат буржуазного государства, уничтожить демократию, распустить парламент и на их месте создать правительство пролетарской диктатуры, ищущей союза с Советской Россией и рвущейся вперед «в титаническую борьбу старого строя с новым».
И тогда мои бабушка с дедом заявили: «Баста!» Склонность Мортковича к левизне, «радикальное поведение» бабки не поколебали их негодования. При всей фанатичной приверженности идее независимости в любой форме ее проявления, им представлялось бессмысленным уничтожать бытие, которое только-только нарождается. Возникло два разных мировоззрения. Две разные жизненные позиции. И речи быть не могло о взаимопонимании. С тех пор заметно поостыли их отношения друг к другу.
Но семейная солидарность сохранялась. В начале 1919 года варшавские родственники встречали на вокзале тех, кто прибыл из Цюриха.
Незадолго до этого в Варшаву вернулась Камилка с трехлетним Янеком. Обаяние и красота малыша, его золотистые кудри и комичный лепет на schwitzerdeutsch[58], с каким он говорил, завоевали все сердца сразу.
А сейчас из поезда выходили Стефа, жена Макса, и трое детей тринадцатилетняя Кася, одиннадцатилетний Стась и восьмилетняя Ануся. Маленькие Горвицы, одетые в обтрепанные вещи, купленные, скорее всего, в какой-нибудь лавчонке старьевщика, выглядели уставшими и сонными. С недоумением взирали они на чужих теть и элегантных кузинок, которые обнимали их, плача и все спрашивая, рады ли, что наконец дома, на свободной родине? Но от отца они знали, что Польшей правят военные авантюристы и буржуазные выскочки. А дом? Дома ведь у них отродясь не было.
