Почему у нее не хватало решимости изменить все раньше? Сразу после того, как Адам, мучившийся от отравленной пищи, в последний раз вытянулся на ложе и затих. Может, потому, что она не верила в саму возможность что-либо изменить. Это казалось безнадежным, настолько же безнадежным, как достать луну с неба, как встретиться с тем самым Лунным зайцем.
На заставленном всякими бутылочками, скляночками и прочей мелочевкой столике Харуны Ева заметила старое фото в деревянной рамке. Выцветшее, почти неразборчивое. Она вспомнила комнатку в доме Адама в Детройте, увешанную фотографиями тех, с кем Адам встречался в жизни и воспоминаниями о ком дорожил. Самой ей никогда не нужны были подобные воспоминания. Адам…
***
Танжер, наши дни, 52 дня назад
Ева
Все началось с Зова. Ева металась головой по подушке весь длинный день, заменявший ночь существам ее породы. Она чувствовала, что кто-то из них, ее единокровных, сбивается с ног в бессмысленных и все же таких настойчивых поисках - это было словно посылаемый в пространство SOS терпящего бедствия корабля.
Под вечер она наконец заснула и во сне увидела огромный зал ожидания аэропорта и худого взлохмаченного азиата с безжизненными, будто преждевременно постаревшими глазами. Стамбульский аэропорт. Азиат ждал пересадки на рейс в Танжер. Азиат несколько раз беспомощно озирался, словно ища потерянное и не будучи в силах найти.
А ночью Ева вышла пройтись и почти под утро уже столкнулась с азиатом на одной из улочек. Ни о чем не спрашивая, взяла за руку, отметив попутно, что жесткая смуглая кисть не имела ничего общего с нежными музыкальными пальцами Адама, и повела к себе.
Хошино
После страшных последних событий он пришел в себя только в аэропорту Стамбула. Ни то, как он летел сюда из Токио, ни даже то, как он бронировал билет, не сохранилось его памятью. Все воспоминания оборвались на обратной дороге из страшного особняка госпожи Мияко. Он только смотрел на посадочный талон, в котором значилось “Танжер”. Это же слово стояло в глянцевом буклете какой-то турфирмы, неведомо как очутившемся в его руках. Рядом со словом “Танжер” помещалось почему-то яркое, сине-изумрудное фото открытого моря. Море вдруг напомнило ему убитого им вампира - нет, вернее, покончившего с собой вампира. Хошино снова ощутил, как сильные, словно стальные пальцы сжали его руку с мечом и как противник его рукой направил отточенную сталь себе в живот, с силой проведя смертельную горизонталь. Куронума Укё, убийца. Мияко, богатая затворница. И тоже убийца. Мог ли Хошино, обычный полицейский следователь, ожидать, что его подозреваемые окажутся вампирами? Мог ли он ожидать, что и сам станет одним из них?
Впрочем, с памятью вообще происходило что-то странное - Хошино казалось, что его вбросили из какой-то темной пустоты прямо в тот день, когда в подвале полицейского управления, в стопке дел, срок давности которых истекал, он наткнулся на файл с делом об убийстве пятнадцатилетней давности. Все, что было прежде, до этого дня - детство, родители, учеба, друзья, - все это словно затянуло серой колыхающейся пеленой.
Хошино был голоден. Перед самым отлетом он купил в зоомагазине кролика и, едва успев зайти в кабинку общественного туалета, прокусил ему артерию, безошибочно определив ее местоположение - там пахло особенно вкусно и маняще, - и напился теплой крови. Он пил и пил, ощущая в руках предсмертные содрогания зверька. Но голод от этого не исчез, только словно притупился, стал глуше.
С тех пор, как он сжег тела тех двоих - даже мысленно Хошино не мог теперь называть их людьми, - с тех пор, как прах убийц, женщины и мужчины, скрыла холодная глубина железных шкатулок, реальность будто изорвалась в клочья. То, что осталось, казалось снами, видениями. Однако видения эти были настойчивы и так детальны, настолько наполнены шумами, звуками, запахами, что волей-неволей Хошино стал считать их реальностью - иной, но не менее объективной. Впрочем, после всего нагромождения жутких и невероятных событий, что случились с ним, сложно было сомневаться в их реальности. Во всяком случае, не ему в этом сомневаться.
Он видел мелкую реку с отблесками солнца в журчащей по камешкам прозрачной воде, видел заброшенный домик, заросший травой, водяную мельницу неподалеку. Помнил взгляд, мягкий, внимательный и чуть укоризненный - у того человека была привычка смотреть, чуть склонив голову набок. “В его взгляде плещется море”, произнес в сознании Хошино чей-то голос. “Море” - это слово и знак, которым оно записывалось, было словно ключом к чему-то очень важному, к тому, что могло пролить свет на происходящее.
Хошино открыл глаза - вокруг по-прежнему был шумный зал ожидания, с разношерстной толпой, снующей взад-вперед, вползающей и выползающей из маленьких магазинчиков. От искусственного света, льющегося с потолка, сделалось тошно - не так, впрочем, тошно, как от солнца.
