Через несколько дней Пиони, Жозе и я последовали за ними в алюминиевой лодке. Самолет Центрального бразильского фонда, который мы так долго ждали, пролетел наконец вдоль Шингу, нашел нас по лодкам, причаленным у основного лагеря, и сбросил записку. Через десять дней нам назначалась встреча в Диауаруме.
Нас послали вверх по реке; до встречи с самолетом мы должны были помогать Клаудио лечить журуна.
Путешествие было долгое и опасное. Сильный ветер так и норовил вышвырнуть нас из лодки на съедение пирайям, и в деревню мы приехали вымотанные и насквозь промокшие. И все же я был пронизан ощущением величия природы — беспредельного водного пространства, горячих песков, безграничного небосвода и земли, гордой своим необъятным одиночеством. Всему этому мрачная, убогая лачуга Клаудио, в которой разместился лазарет, являла жуткий контраст. В запущенной хижине висели грязные гамаки. Старая печурка, сооруженная из жестяной коробки, бросала на стены слабые блики пламени. В грязных гамаках лежали в грязных одеждах больные кайяби, всем своим видом показывая, что они больны; от их звериной жизнестойкости, которая придавала им столько благородства, не осталось и следа. На полу в беспорядке валялись луки, дрова, кастрюли, остатки пищи.
К нам подошел Клаудио, весь грязный и до того отощавший, что одежда на нем висела мешком. Он с радостью схватил птицу жакубим, которую мы подстрелили по дороге. «Хорошо, сгодится на завтрак».
Я сосчитал людей. Один, два, три… пятнадцать — а птица была не больше курицы.
Немного погодя, когда все мы уже лежали в гамаках, Клаудио рассказал нам, что у журуна и кайяби дела плохи: большинство людей больны гриппом, некому охотиться, некому съездить в каноэ на плантацию за продовольствием. Он собрал всех кайяби с Манисауа-Миссу в одну хижину; журуна занимали неподалеку три других. Сам он ежедневно совершал обходы, делая уколы и давая индейцам витамин С, но все остальное время неотлучно находился при больных, У всех, кто болел воспалением легких, кризис уже прошел. Но, несмотря на все предупреждения и повышенную температуру, индеец мог в любое время дня и ночи отправиться к реке, чтобы охладить в воде горящее тело, и тогда все начиналось сначала.
Следующие четыре дня я почти непрерывно охотился. По ночам не переставая шел дождь; на рассвете, среди отвратительной мокроты, мы отправились в путь. Взмах веслом, снова взмах и снова. Путь предстоял долгий, и я не делал энергичных движений веслом, а лишь слегка выносил его немного дальше колен, торчавших над невысокими краями каноэ. Я сидел, поджав ноги, на узком дне, позади меня сидел Сирири, воин журуна. Когда я впервые пришел к ним в деревню, мы пошли с ним на охоту, и я знал его не хуже Калуаны.
Однажды утром, когда мы подъехали к берегу, Сирири взял топор, чтобы вырубать мед из ульев диких пчел, а я отправился искать дичь. Дождь шумно барабанил по листве деревьев, и это было все равно что охотиться среди дымовой завесы. Я не мог услышать ни крика, ни движения своей жертвы, а она не могла услышать меня. По этой причине я упустил тапира — ценнейшую добычу, которую можно было бы принести в деревню.
Как-то раз я до полночи прождал его, вися в гамаке между ветвями в сорока футах от земли. Совершенно случайно — так встречаются два корабля в тумане — я увидел его огромную тень, двигавшуюся среди других теней в двадцати ярдах от меня. Лишь когда она исчезла за серой завесой дождя, я выстрелил в отчаянной надежде перебить зверю сухожилия задних лап, но промахнулся. Позже Сирири наткнулся на стаю индеек. Птицы закричали, заметались, и в поднявшемся переполохе Сирири подстрелил двух, а я шестерых индеек. Распределив их между жителями деревни, мы на время решили проблему питания.
Журуна поправлялись, и хлопоты доставляли нам теперь в основном кайяби. Они недолюбливали журуна и были недовольны тем, что их не отпускают назад в их деревню. Не имея ни малейшего представления о том, как распространяется зараза, они никак не могли взять в толк, зачем их принуждают оставаться здесь. Лишь благодаря многолетней дружбе с ними Клаудио мог заставить их делать то, что они считали бессмысленным и неприятным.
Вначале необходимо было заставить больных с высокой температурой лежать в гамаках и беречься от простуды, а не ходить в ливень на охоту и рыбную ловлю. Но после того как индейцы привыкли к мысли о том, что они больны, ничто не могло заставить их обслуживать себя. Лежа по двое в сдвоенных гамаках, они преспокойно искали клещей в голове друг у друга. С обоих концов из-под одеяла торчали их головы, создавая впечатление, будто в этой индейской хижине стоят причудливые паровые ванны, на двоих. Несколько человек уже выздоравливало, но пищу по-прежнему приходилось готовить нам. Механик Жорже ежедневно три-четыре часа толок кукурузу, превращая ее в мелкую пыль, которую варили в воде. Получалась безвкусная, но съедобная каша. Кайяби не вызывались помочь нам, а приказывать им сделать что-либо было бы нецелесообразно.
