В бледный рассветный час меня будит холод. Ледяной туман и влажность.
И карканье.
Большая черная птица сидит на моем мешке и дергает клювом ремешок, стягивающий горловину.
— Прочь! — приветствует она меня хриплым хамским криком.
Так меня давно ничего не радовало.
— Куда же ты делся, Невермор, старая ты скотина?
— Тра-акт!
Девочка тоже просыпается. Я уверен, что при виде ворона впадет в истерику, но она лишь таращится из-под одеяла коровьим взглядом, полным восхищения.
— Кра-аб! — отзывается ворон с опаской.
— Знаю, брат, но что поделаешь?
— Тр-руп!
— Нет. Мы так не поступаем. Это плохо. Нехорошо. Плохая, непозитивная птица!
— Ты тр-руп! Кр-ретин!
Я отбираю у него мешок. Ворон отскакивает, трепыхая крыльями, и садится на ближайшую скалу. Я вытаскиваю из мешка кусочек хлебца, пару полосок мяса. Беру порцию и подсовываю девочке.
Она дуется и отворачивается.
Ладно.
— Это еда, понимаешь? Хорошо. Корм, корм.
Она смотрит жалобными, влажными глазами и плотнее укутывается в плащ.
Я откусываю кусок мяса и бросаю ворону. Он крутит башкой и блестит гагатовым глазом то с одной, то с другой стороны. Потом проглатывает кусочек.
— Сыр-р!
— Похоже, головушка-то у тебя бо-бо, да? — говорю я, но отламываю ему кусочек вяленого козьего сыра.
Нахожу в мешке мою старую одежду. Кусочки плаща порезаны на килт и тунику, бросаю их девочке. Она чуть вжимается в угол скалы и больше ничего не делает.
Я прожевываю свой кусок: грязный, перед кострищем, с ножом в руке. Я задубел и замерз, а еще, думаю, никогда раньше не был таким грязным. Отрезаю у самых губ кусочки копченого мяса и хлеба, подаю их себе на клинке ножа.
Из-под плаща появляется худая ручонка, украдкой тянет к себе еду и исчезает.
Однако одежда не пробуждает в ней никаких разумных идей.
Оттого я поспешно заканчиваю завтрак, сам берусь за лохмотья. Сперва показываю ей. С одной стороны, с другой, надеваю и снимаю. Танцую так с минуту, чтобы показать, как мне тепло и удобно. Снова снимаю.
— Ты тр-руп! Дур-рак! — комментирует птица со своего камня.
— Плохое, — вдруг заявляет девочка. — Хочу свой панцирь. Я краб! Ты — глупая падаль! Я таких пожираю!
Заканчивается это применением силы. Я — не странствующая психбольница и не дошкольница. В результате она одета и хлюпает, а у меня царапина на руке.
И никому тут не приходит в голову открывать против меня дело.
Я собираю вещи, прячу нож, подвешиваю меч и надеваю рюкзак, набрасываю плащ. Потом рутинные прыжки на месте, чтобы проверить, не звенит ли чего.
Смешно.
Волочась рядом с безумным ребенком войны, я могу звенеть как продавщица сковородок.
— Тр-раакт! — подгоняет Невермор.
— В селение Грюнальди, — говорю я. — Помнишь, где это?
— Впер-ред!
И мы идем вперед.
За вороном. И мне это кажется совершенно рациональным.
По крайней мере теперь я знаю, куда иду. Потому что иду за вороном.
Девочка пассивно сопротивляется, волочется следом или вырывается и пытается куда-то сбежать.
Я пытаюсь с ней заговорить, спрашиваю ее имя, пою какие-то кретинские песенки.
Безрезультатно.
Время от времени ее охватывают приступы ярости, и тогда она бросается на меня, бьет двумя руками, куда попадет. Я заслоняюсь плечом и жду, пока она устанет. У нее уже нет серповидных стальных клинков. Есть только тонкие ручки худой, растущей девочки. Ворон в такие минуты присаживается на скалы или на ветки и смотрит на меня, склонив голову набок, и мне кажется, что в его гагатовых глазах я замечаю насмешку.
Так мы проходим еще пару километров, а когда мне начинает казаться, что я узнаю окрестности, перестаю придерживать девочку.
Ладно.
Не стану навязываться.
Как назло, тогда она начинает идти за мной. Держится в нескольких метрах позади, словно злая сельская собачка. Отступает, когда я оглядываюсь, а потом снова идет следом.
Ну и пусть. Если придет в лагерь — дам ей поесть. Если сбежит — не стану гнаться. У всего есть свои границы, у моего простецкого идеализма — в том числе.
С этого момента мы идем быстрее.
Ворон перестает мешкать, я иду с обычной скоростью, и девочка постепенно остается позади. Но мне кажется, что где-то там продолжают маячить худые ножки, торчащие из-под бурого килта, достающего ей до колен.
Грань, скалы, шумный поток, дождь разноцветных листьев. Шеренги деревьев в королевских цветах осени.
Окружающие меня горы кажутся ниже и не такими крутыми, в долинах начинают блестеть озера.
У первого же я сажусь на берегу и умываю лицо кристально-чистой водой.
Я тронут.
Земля Огня. Такое ощущение, словно вернулся домой.
И отчетливо чувствую растущий страх.
Потому что моя приемная родина в огне. Порой я прохожу мимо сожженных изб, от которых уцелели лишь иглы обугленных балок и закопченные фундаменты. И скорченные тела, связанные куском цепи. Тела людей, которых заставили танцевать в огне.
Я заглядываю в сожженные лица, пытаясь узнать в обугленных масках знакомые черты, но вижу лишь ощеренные, спекшиеся набело зубы, и не знаю: это кто-то из моих или чужой. И все-таки подхожу с обмякшими коленями, биллиардным шаром в глотке.
Чувствую, что мы рядом.
