— Есть пустая миска для каши, — отметил я. — В корзине есть еще одна ложка. Вино мы можем пить из одной чары.
— Да, конечно! Это было бы словно поцелуй. Что ты себе воображаешь?
— Я же говорил: сейчас война. А война жестока.
Становилось темно. На террасе чуть ниже друг за другом зажигались небольшие костерки, мигающие во тьме, как рассыпанные рубины.
Вода вздохнула, закатила глаза, но положила себе дурры и приправ в другую миску. Мы молчали.
— Что значит, что ты — Носитель Судьбы?
— Это значит, что мне придется пойти, куда мне прикажут, хотя я не вижу в том особого смысла. Потому что Ведающие полагали, что это может принести добро всем нам. И все. Но не спрашивай, что это значит на самом деле. Для меня — ничего. Якобы есть линии происшествий, которые соединяют людей, вещи и места.
— Это просто судьба, — ответила она. — У каждого своя судьба. Своя Дорога Вверх. Вот только все зависит от того, что ты выбираешь в данный момент жизни. Можно идти многими тропинками. Твоя судьба будет иной в зависимости от того, попытаешься ты меня сейчас поцеловать, прыгнешь в пропасть, выльешь себе соус на голову или спокойно доешь ужин. Но можешь выбрать не слишком многое. Потому что не сумеешь здесь ни утонуть, ни отсюда улететь. Поэтому у всякого много судеб. Ведающие, должно быть, проведали, что есть такая версия твоей судьбы, что повлияет на нас всех. Обычно Вверх несут свою собственную. Но ты — другой. Заметно, как ты тащишь на плечах тропу жизни тысяч кирененцев, хотя и не знаешь об этом. Именно потому ты — Носитель Судьбы.
— Мне от этого куда как легче, — проворчал я. — Прошу, зажги лампу.
Она высекла огонь, и вскоре малый огонек окрасил ее лицо золотым блеском. Большие продолговатые глаза, плоский нос и полные, красивой формы губы — казалось, чуть великоваты для такого небольшого лица. Недлинные темно-фиолетовые волосы, завязанные сзади в небольшой хвост, почти исчезли во тьме ночи.
— Было бы лучше, скажи Ведающие, чего они от меня хотят. Будь мне известно, что я должен сделать, — я бы просто сделал это. А так они указали мне некое направление — и все. И откуда мне знать, какой выбор верный? Ты сама сказала, что у всякого — вдоволь судеб. И как нам отправиться к тому, что хорошо для кирененцев? Как мне это узнать? Понимание, что от этого зависит будущее всех, мне совсем не помогает. Мне что, прыгнуть в пропасть? Или поцеловать тебя?
— Ну, тут так на так и выйдет, — рассмеялась она. — Уж лучше вылей себе хишмиш на голову. Что ты делал до переворота?
— Был придворным в императорском дворце, — ответил я уклончиво. — Это было так давно, что, кажется, прошли годы. А ты что делала?
Она надолго замолчала.
— У нас был красивый клановый дом среди озер и скал. Семья наша разводила лошадей. Вечерами я играла на синтаре, а всю жизнь провела в конюшне. Мы жили как в Киренене. Была у нас мебель, картины, старые песни и свитки. Всякий занимался своим ремеслом. Мой отец, мать, мои братья. Дядя был кузнецом, мать — ткачихой, отец — бондарем, один брат — рыбаком, а второй учил вольтижировке. В нашем стиле, не по-амитрайски. А какое ремесло знал ты?
— Резьбу. Но я не успел толком выучиться. Во дворце было немало другой работы.
— Знаю. Император был изменником. Жил как амитрай.
Я сцепил зубы. Не думал, что слова Воды настолько меня заденут. Перед глазами моими встал отец в клановой куртке, с ножом у бока, поющий нам сказки внутри совершенно кирененского павильона Облачных Палат. Отец в своей мастерской, в фартуке, делающий красивейшие, бьющие без промаха копья.
Я сосчитал удары сердца. Расслабил мышцы, но чувствовал, как у меня дрожат руки.
Отпил глоток вина.
— Император не был изменником, — сказал я чуть дрожащим голосом, хотя медленно и спокойно. — Если бы не его род, который ты называешь предательским, от кирененцев не осталось бы и следа. Никто бы не знал языка. Были бы мы тогда безымянными невольниками из низших каст или мясом для Подземной Матери!
Я замолчал, потому что понял, что кричу.
— Не говори так больше в моем присутствии, потому что я тебя убью, — начал я снова шепотом. — Особенно если ты считаешь себя воительницей и приняла военное
— Я услышала, что ты сказал, — ответила она гневно, а потом установилась тишина.
Она молчала. Я тоже. Опорожнил чару и смотрел на огонек светильника.
Я успокоился. Мой гнев вспыхнул и погас, словно огонь, пожирающий соломенное чучелко. Я испытывал лишь жалость и чувство несправедливости. Остатки гнева тлели где-то внутри.
Внезапно Вода протянула руку и легко прикоснулась к моему плечу.
— Прошу прощения, — прошептала она.
