— Легко бросаться обвинениями, если не знаешь всего. То время миновало, и все погибли. Остались лишь пепел и память. Нет уже ни моего дворца, ни твоего дома.
Она опустила голову.
— Мы построим новые дома. Найдем место, которое будет далеко от амитраев и их безумной Праматери. Такое, которое сумеем защитить. И поставим там новые дома, засадим поля и наплодим детей. Призовем своих надаку. Ты увидишь. Киренен возродится по-настоящему.
— Я, наверное, не увижу, — ответил я. — Пойду своей дорогой в неизвестность. Я ведь Носитель Судьбы, помнишь?
— Когда ты должен уходить?
— Скоро. Не знаю пока, когда именно. Когда мой товарищ сумеет идти дальше.
Я потянулся за кувшином и подал ей чарку. Она, поколебавшись, взяла, покрутила ее в пальцах.
— Некогда я полагала, что сделаю так в день моей свадьбы. Пальмовое вино из одной чарки, две лучины, зажженные от одной лампы, его нож в моих ножнах, мой нож — в его. Две руки, связанные священным шарфом с молитвой к Создателю, а потом совместный проход по мосту на Остров Любовников. Плечом к плечу с тем, с кем я хотела бы странствовать вместе. А теперь — все сгорело. Подземная Мать вернулась. Все должно истечь кровью во славу ее, а потом — сделаться одним.
— Киренен вернется, — прошептал я. — Ты сама говорила. Нужно в это верить. А если до этого дойдет, вы отыщете какой-нибудь край, лучше всего — на морском берегу, где есть скалы и деревья, что сильнее штормов, те, что гнутся, но не ломаются. Вы построите там клановые дома, селения и храмы Создателя. Пропоете песнь о Камарассу и в первый день весны станете пускать воздушных змеев. Тогда ты найдешь того, с кем перейдешь через мост. И если так случится, подумай обо мне. Потому что это будет означать, что я нашел проклятую линию судьбы и чем-то помог вам. Я хотел бы верить, что так и будет. Что бы меня ни ждало — решу, что все происходит затем, чтобы ты связала с кем-то свои руки шарфом и обменялась ножами. И мне станет легче. Судьба одного спасенного человека — конкретная цель. Нечто, что я сумею себе представить.
— Ты сам сказал, что только безумец захотел бы со мной жить, — ответила она, пряча лицо от света лампы и скрываясь в тени.
— Война рождает безумцев, — уверил я ее. — Найдешь кого-то, Вода, дочь Ткачихи.
Она подала мне чарку.
Я выпил — и это и правда было словно поцелуй.
— Если когда-нибудь так случится, я подумаю о тебе. Пусть уж, — прошептала она.
Я долил вина и отдал ей чарку.
— Здесь такая тишина, — сказала она. — Словно нет войны. Далеко. Не слышно гудения пламени, сигнальных барабанов, рогов загонщиков, криков или призывов с Красных Башен. Ничего. Лишь птицы и ветер. Но мы скоро отсюда уйдем. Когда раненые слегка придут в себя. Снова начнется марш, стычки и битвы. Они нас найдут. Не станут отдыхать, пока не найдут.
— Есть лишь сейчас, — ответил я. — То, что было, исчезло. Осталась только память. Завтра еще не пришло, оно закрыто. Будь тем, что осталось на расстоянии руки. Так, чтобы помнить потом каждую минуту. Кто знает, много ли их у нас осталось.
Она выпила глоток, а когда отдавала мне чарку, наши ладони в темноте встретились.
— Да, — ответила она. — Есть лишь сейчас…
А потом, когда я проводил ее к куполу, чувствовал сквозь тонкое полотно куртки, как грохочет ее сердце. А может, это было мое сердце?
— Как ты мог такое со мной сделать? — прошептала она намного позже, в темноте.
Мы все еще оставались тесно переплетены, мокрые от пота, хотя ночь была прохладной.
— Я хотел, чтобы ты меня запомнила.
— Я бы и так тебя запомнила. Однажды ты дрался со мной — и победил. А потом любил меня — и победил снова. А должен быть несмелым и неловким. Это должно было остаться милым, но необязательным воспоминанием. Ты не имел права делать так, чтобы я пережила нечто подобное.
— Это как игра на синтаре, — сказал я. — Ты играешь на мне, а я — на тебе.
— Он звался Крюк, сын Бондаря. Я любила его, потому что он был первым настоящим кирененцем, которого я повстречала.
— А твоя семья?
