В сердце тьмы полностью

– Самое время сделать выбор агиру, – сказал я. – Миг, когда кирененец сам решает, принять ему обязательства или нет. Ранее я полагал, что вы должны лишь доставить нас до Нахильгила. Фитилю потребуются все люди, каких он сумеет найти. Если бы нам и дальше нужно было красться по стране, Брус прав. Вдвоем нам, пожалуй, было бы легче. Но если нам удастся сделать то, что мы намереваемся, и если мы перейдем через пустыню, то покинем землю Праматери и известный нам мир. Окажемся в диких краях, и нам не будет нужды скрываться или красться. В такой ситуации лучше странствовать вшестером. Скажу откровенно: мне не хочется верить во все обряды Вопроса, судьбу, предназначенную мне Ведающими и прочие такие вещи. Но у меня нет выбора. Я делаю, что должен. Очень возможно, мы просто погибнем без надежды в песках пустыни – и столько-то останется от всех предсказаний. Поэтому так. Если следопыты решатся на подобную судьбу, мы возьмем их с собой, Брус. В делах, связанных с миссией, решать станешь ты. В делах, связанных с битвой и выживанием, – сын Плотника, разве что я прикажу иначе. Самые важные приказания отдаю я. Кто решится идти со мной дальше, остается. Кто нет – может уйти сейчас, снова перейти горы и присоединиться к кирененцам, идущим за Фитилем, сыном Кузнеца. Это касается всех. Думать можете, пока я не допью отвар. Мосу кандо!

Установилась тишина.

Н’Деле поставил передо мной жестяную пузатую чашу с двойными стенками и налил отвар из кипящего тигля.

Я сделал глоток. Отвар кебирийца был другим, чем те, к которым я привык, он экзотически пах какими-то специями и мелассой, но был вкусным.

Сноп смотрел, как я делаю глоток и отставляю чашу на стол, а после охватил ладонью кулак и поднял тот ко лбу.

– Агиру кано! – сказал.

– Агиру кано! – эхом отозвался кебириец и добавил: – Эндо, н’вензи.

– Агиру кано! – повторил Бенкей со своей лавки, нюхая отвар в чаше.

Брус молчал некоторое время. Всего несколько ударов сердца.

– Конечно, я всегда буду рядом с тобой, тохимон. Но прежде чем сказать агиру, я скажу кое-что еще. Поймите меня. Вы схватили нас на пути. Воткнули кебирийские иглы в голову моего тохимона. Между вами есть человек, который уже предал свой народ. Теперь вы хотите отправиться с нами в конец мира, и так решил сын Копейщика, которому я служу с тех времен, когда он был еще подростком. Вас я не знаю. Но с этого момента я стану вам доверять. Так решил тохимон. Агиру кано!

– Это сказано обо мне, – отозвался Бенкей. Отсалютовал кулаком. – Тохимон, позволь мне поговорить с твоим соратником, потому что иначе мы не можем идти в пустыню. Он станет с подозрением оглядываться всякий раз, когда я присяду за скалой.

Я кивнул. Следопыт подошел к столу и поставил на него одну ногу, затем уперся в бедро и взглянул Брусу прямо в лицо.

– Слушай меня, сын Полынника. Это верно, меня не родила женщина ни из одного клана вашего народа. Я – амитрай. Из большого города неподалеку отсюда. Из проклятого Саурагара, о котором говорят, что он – город зла. Я происхожу из низкой касты, племени карахай. Но я никого никогда не предавал – тем более, проклятую Праматерь. Я родился в стране императора Баральдина Теджарука. А император сказал: «Бенкей, можешь быть карахаем, можешь быть княжеским псом с хвостом между ногами, но я говорю: встань и сделай нечто полезное. Научись чему-то и зарабатывай себе на жизнь. Ты человек – не хуже любой из женщин и не хуже ни одного эфрайма или синдара. Будешь стоить ровно столько, сколько сумеешь в своей жизни. Возьми женщину, если найдешь такую, что тебя захочет, и роди детей. Не делай того и этого, не кради и не обижай других. Но что касается всего остального, поступай, как найдешь нужным». Простые правила. В стране императора всяк хорош. И амитрай, и кирененец, и нассимец, и кебириец – любой. И он был моим владыкой. Вот какой закон я чту.