Брус продолжал сидеть точно кукла, старуха уже взяла направление и двинулась мне навстречу. «Ладонь, око Матери…».
– Стоять! – раздался крик.
Я оглянулся.
Увидел архиматрону. Она сидела в паланкине, ее сопровождали четверо вооруженных людей со щитами храма и в доспехах.
Я почувствовал, как в горле моем рождается странный, истерический смех. Он медленно наполнял меня изнутри, словно вода – еще миг, и ему придется пролиться.
Что еще? Или над мостом этим висит некое проклятие?
– Стоять! – крикнули снова, когда все замерли.
– Темнец! – завыла Ведающая. – Я чую зло! Эгоизм! Жадность! Чую ненависть! Чую кровь для Матери!
– Хватит! – носилки с архиматроной двигались нам навстречу, я уже видел лица храмовых стражников.
Я решил, что закончу так же, как путник, напомнивший мне киренена – меня не поволокут к подножию статуи. Не получат мое сердце, кровь, кости. Я не накормлю их Мать. Умру на бегу, в безумной атаке на повозки с той стороны. Я слегка притормозил, чтобы в случае чего успеть потянуться за мечом, скрытым в посохе странника, лежавшем на задней части нашей повозки.
Архиматрона внезапно прикрикнула на тех, кто ее нес, и приказала поставить себя на землю. Все вокруг – воины, путники – уже стояли на коленях, уткнувшись лбами в землю. Жрица выпуталась из муслиновых занавесей и двинулась в нашем направлении, ее лицо пряталось в тени, красный плащ развевался.
– Хватит безумств! – крикнула она. – Ты не можешь удерживать посланника! У нас достаточно темножителей!
– Молчи! Я чувствую! Я – око Матери! Ты знаешь, что я не ошибаюсь! Он там есть! Я чую его смрад! Не смей становиться у меня на пути. Это я нахожу! Это я знаю! Это я чую! Мать не ошибается!
– Поезжайте! – бросила нам архиматрона через плечо. – Только быстрее!
Потом снова крикнула на старуху:
– Перестань говорить «я»! Ты знаешь, что значит это слово! Перестань проклинать!
А мы поехали, оставив их орать друг на друга посреди коленопреклоненных людей.
Копыта стучали о камни, колеса тарахтели, внизу среди пены гудела река.
– Он означен! – донеслось до меня сзади. – Это носитель судьбы!
Так кричала старуха. Но говорила она не о Брусе, как могла бы подумать жрица. Это я был означен. Это я был носителем судьбы.
Что бы это ни означало.
Сперва мы миновали лежащую на мосту шляпу путника, окрашенную светлой смолой, потом – дорожку кровавых капель, в конце которой лежал мужчина. У него было бледное, измазанное кровью лицо, и внезапно он показался мне похожим на моего отца.
Я отвернулся.
Одну из повозок оттолкнули в сторону, копыта ослов оказались на дороге, колеса скатились с моста. Река, город и башня остались позади. Мы снова были на дороге и шли на восток.
Брус сидел все так же – под зонтом, на подушках, не снимая с лица маску, а я шел рядом с прутом, глядя на задницы ослов.
Он все еще был жрецом, я – адептом. Прыщавым Агиреном, которым я был сыт по горло. Если бы мог, убил бы его еще раз.
Я мечтал содрать с себя эти одежды и найти воду, что смоет с меня пыль, пот и страх.
Дорога была пустой. Мы потихоньку поднимались среди скал и небольших осыпей. Деревья росли здесь редко, больше было кустов с плотными мелкими листьями и белыми, словно пепельными, ветками, щетинящимися крупными шипами.
Не было никого, только наша двуколка, птицы, кружащиеся в небе, солнце и рыжая пыль дороги.
– Что случилось на мосту? – спросил я. Мне казалось, что я не говорил нормально уже столетия.
Ответом мне было молчание. Существо на повозке смотрело вперед, словно меня не было.
Мы проехали еще несколько шагов.
– Я хочу знать, что случилось вчера ночью и нынче на мосту, – повторил я громче.
Ничего.
Я забросил прут на повозку. Брус привстал на подушках словно бы с возмущением и повернул ко мне блестящую овальную маску.
– Дай мне воды! – обронил я.
Маска сияла как зеркало, в отверстиях ее таился мрак.
– Слишком близко, чтобы гасить жажду, – сурово выговорил он мне. Слова произносил нормально, без распевности Языка Единства, но фразы выстраивал похоже.
Я зашел за повозку и потянулся к посоху шпиона, одним движением провернул кольцо, потянул за деревянную рукоять. Сверкающий клинок зашипел, как разозленная змея, выскальзывая из своего ложа, сверкнул на солнце. Я взглянул на оружие в руках и вдруг снова почувствовал себя человеком. В кирененской поэзии меч порой называли «изменяющим судьбу».
– Дай мне воды, сын Полынника, – сказал я резко. – И подними эту маску. Я хочу увидеть твое лицо. Сейчас же! Вода и маска, а не то, клянусь, через миг ты будешь мертв!
Он смотрел на меня из-за маски, неподвижно сидя на подушках: должно быть, он не понимал, что я говорю.
–
–
