– Потом перезахороним на кладбище? – спросил он срывающимся голосом и зарыдал, опустив лицо, с которого на край могилы начали капать крупные слезы, смешанные с частицами земли, накопившимися за несколько дней почти непрерывно проводившихся земляных работ под контролем гитлеровцев и руками их приспешников.
Старушка закивала ему, закрывая руками искаженное плачем лицо.
Молодую хозяйку похоронили прямо в траншее, растянувшейся по огородам вдоль всей улицы и неожиданно не понадобившейся немцам, а потому заброшенной ими или оставленной как вспомогательной, на случай отражения возможного наступления Красной армии. Там, где еще два месяца назад был огород и стоял деревянный забор, теперь была погребена мама Вити и две ее подружки.
– Ведь все трое такие молодые. У всех детки. И все до утра не дожили! – сквозь плач протянула Нюра, прижимая к себе всхлипывающего Витю. – И похоронили-то как? Разве ж так можно? Не дать на кладбище увезти! Что? Так и будет Настя в своем огороде лежать?
– Да помолчи ты наконец! – взорвалась пожилая женщина, кивая на маленького внука.
Мальчик стоял, уткнувшись лицом в телогрейку соседки, по-матерински прижимавшей его к себе и гладившей по спине. До него доносился ее запах. Но чутье ребенка подсказывало, что не так пахнет его мама. Что этот запах не ее. Он ему не родной. И больше того запаха ему не учуять, потому что мамы у него больше нет. Витя затрясся всем телом, рыдая и отстраняясь от соседки.
– А этому-то душегубу, что еще надо? – привстала со стула Нюра и уставилась в окно.
На дороге остановилась большая грузовая немецкая машина, впереди которой стояла запряженная крепкой лошадкой телега, с которой с важным видом слезал торговец. Стоя на месте, он обвел взглядом постройки на улице и, дождавшись, когда несколько солдат спрыгнут из кузова, неспешными движениями указательного пальца, поочередно обозначая им в воздухе, указал на дома местных жителей. Сидящий в кабине грузовика офицер что-то проговорил солдатам, и те, разбившись на группы по четыре человека, двинулись в направлении домов, неся в руках и за спинами свою объемистую поклажу в виде ранцев, корзин и свертков. Нюра спешно выбежала из дома. Витя равнодушно уставился в окно, глядя на немецкий автомобиль. Потом он увидел торговца и, вспомнив мать, погибшую по его вине, снова залился слезами.
С грохотом распахнулась дверь в горницу, и в нее вошел высокий рыжеволосый немецкий солдат. За ним второй, потом третий и четвертый. С полминуты они осматривались, потом рыжий сделал несколько шагов вперед и, заглянув под занавеску, с одобрительной интонацией заговорил на немецком языке, намереваясь расположиться на хозяйском ложе. Остальные разбрелись по комнате, начав подыскивать места для себя. Вошедшие последними облюбовали кровати Ильи и его матери. Не то ругаясь, не то обмениваясь колкостями по поводу увиденного ими скромного быта простой русской семьи, они сбросили в центр помещения постельное белье и вещи законных хозяев. Толкаясь и шутя, немцы быстро перенесли свою поклажу на облюбованные места и начали без какого-либо смущения перед Витей и его бабушкой приготавливать для себя кровати.
– Да как же это? – тихо простонала пожилая женщина, в бессилии опустившись на лавку возле окна, и залилась горькими слезами.
