– Наконец-то! – простонала усталым голосом старушка, увидев вернувшегося необычно рано с принудительных работ сына.
– Меня офицер отпустил, – ответил ей Илья. От смертельной усталости он, едва войдя в горницу, опустился на лавку.
Он, еще не разувшись и не раздевшись, посмотрел воспаленными от недосыпа глазами на измученную мать, прижимавшую к себе орущего грудного ребенка.
– Так и не спит? – спросил он, кивнув на Тамару.
– А как ей заснуть? Матери-то нет, грудного молока нет! – ответила сыну пожилая женщина. – А что я ей могу сделать? Картошки пожевать, да через марлю дать пососать. Это же не еда.
Голос ее срывался. Она шатаясь ходила по комнате, полуоткрытыми уставшими глазами глядя в пустоту, и все еще теребила руками завернутого в одеяло ребенка, которого не выпускала из рук.
– Давай я ее покачаю, – предложил Илья, протягивая руки.
– Не надо, сам на ногах еле стоишь, – ответила она ему и положила Тамару в люльку, подвешенную к потолку за крюк.
– Мне больше на работу ходить не надо, – сказал молодой человек, пытаясь хоть как-то обрадовать измученную мать, – я не успеваю ничего. Офицер прогнал меня. Сказал, чтобы я больше не появлялся. И бородатому так объяснил.
Старушка закивала в ответ, опустившись на лавку возле печи и прислонив к ней спину. Она равнодушным взглядом уставилась в окно, глядя куда-то вдаль. Илья, шатаясь из-за хромоты, проковылял к люльке и стал качать ее, негромко вытягивая колыбельную песенку, какую обычно пела Настя своим детям, когда была жива. Валя и Витя сидели за столом, молча переставляя простенькие игрушки в виде деревянных животных и тряпичных кукол, пытаясь самим развлечь себя под надоевший и раздражающий плач голодной сестренки.
За окнами промелькнули несколько теней, и в горницу с шумом ввалились немецкие солдаты, являвшиеся постояльцами в этом доме. Помещение сразу наполнилось чужеземным запахом затхлости, противовоспалительного химиката, смесью алкогольных паров и простенького одеколона. Рыжий гитлеровец, дыша спиртным, схватил пальцами за шиворот пожилую женщину, попытался приподнять ее с лавки, но не смог этого сделать. Тогда он толкнул ее в плечо, что-то громко рявкнул на немецком языке и указал пальцем на дверь в чулан, приказывая ей удалиться. Потом он раздраженно посмотрел на подвешенную к потолку люльку, и заорал хриплым голосом, размахивая руками, и снова направил свой палец в сторону чулана. Постоянные обитатели дома молча встали со своих мест. Старушка бережно прижала к себе плачущую Тамару и, поддерживаемая Ильей, медленно зашагала в темноту маленького и тесного помещения.
– Четвертые сутки не сплю из-за нее, Илюша, – сказала она, опускаясь на крышку сундука, служившего ее кроватью. – И ты тоже уже третий день без сна.
Ее почти не было слышно. Гитлеровцы продолжали свое веселье, гремя посудой и принесенными бутылками алкоголя. Они пели, гортанно растягивая текст немецкой песни. Между ее слов они вставляли ругань и сразу повышали голоса, стараясь заглушить плач маленькой Тамары. Неожиданно дверь чулана распахнулась, и появившийся в свете керосиновой лампы гитлеровец заорал на немецком языке, показывая пальцем на ребенка в руках у пожилой женщины. Старушка сжалась, закрывая внучку своим телом, тихо отвечая солдату:
– Не отдам! Не отдам!
Тот никак не унимался. Потом, накричавшись, громко хлопнул дверью и с шумом продолжил участвовать в веселье со своими сослуживцами. Плач маленькой Тамары не утихал. К ее постоянному крику присоединился плач испуганной Вали. И только Витя тихо плакал, уткнувшись в плечо дяди Ильи.
Снова с шумом распахнулась дверь чулана. Теперь уже другой гитлеровец стал орать на старушку, размахивая руками и указывая на входную дверь. Пожилая женщина молча кивала ему в ответ и что-то бормотала себе под нос. Пьяный фашист протянул руки к ребенку, на что она среагировала, вновь закрыв собой внучку, защищая ее своим телом от посягательств фрица. Илья от испуга вжался в стену. Витя, быстро оценив ситуацию, дернулся в сторону фашиста, но не смог преодолеть препятствия в виде согнутых в коленях ног своего дяди. Увидев реакцию людей и пораженный действиями сжавшего зубы маленького мальчика, готовившегося к яростному броску на врага, солдат отшатнулся в легком испуге, а потом засмеялся, указывая рукой на темноту чулана. Немцы заругались и встали из-за стола. Кто-то вышел на улицу, громко хлопнув дверью. Кто-то закурил, наполнив комнату табачной вонью, смешанной с запахом пота и изрядно поношенного белья.
– Господи, Господи! – бубнила пожилая женщина, прижимая к себе никак не унимавшуюся Тамару и перепуганную Валю.
Илья и Витя резко вскочили, едва услышали сквозь сон невероятно громкий, истошный и протяжный крик. Они начали крутить головами по сторонам, пытаясь определить в полумраке чулана, кто и откуда так испуганно и оглушительно не то орет, не то стонет.
– Мама! – первым отреагировал молодой человек, бросившись в открытую дверь, отделявшую маленькое помещение от комнаты.
