Сегодня я прошлась по магазинам. Была в книжном. Ходила там полчаса, искала книгу, которую ты мне посоветовал. Нашла. Теперь буду читать. А еще зашла в зоомагазин — почему-то потянуло. И простояла у аквариума минут пятнадцать. Все думала, думала, думала. Мне кажется, я уже соскучилась.
А еще мне кажется — я начинаю понимать Москву. Она мне до сих пор непривычна, но понимать ее я постепенно начинаю. Благодаря тебе. Мне очень понравился район, где ты живешь. Знаешь, если бы мне нужно было переехать в Москву, я бы переехала именно туда. Наверно, потому, что там как-то все просто. Не по-московски. И такой чудный канал. Вроде бы ничего особенного, а мне понравилось. В Москве, ты заметил, я чувствую себя потерянно, а в твоем районе мне было очень уютно.
Чай кончился. Я сходила и заварила новый. Наверное, я счастлива. Мне так кажется. Любимый чай, любимая музыка, письмо тебе. Теплота внутри, дождь за окном. Тишина и покой в душе.
Ты спрашивал меня о Боге. Тогда я не смогла тебе ответить. Просто не было времени точно сформулировать свои мысли. Сейчас я постараюсь это сделать.
Да, я верю в него. Это очень-очень сложно для меня (ты ведь понимаешь?..) — верить в него. После всего, что случилось. Но я не хочу эту веру терять. Потому что верю в любовь. Любовь есть, и в этом для меня нет никаких сомнений.
А Бог есть любовь. И всякий, способный любить, приближен к Богу. Чем больше и чем чище любовь, тем короче этот путь. Я не понимаю атеистов — ведь они, получается, отрицают любовь. Атеизм — это равнодушие. А с равнодушием мое сердце старается не иметь ничего общего. Как и с насилием. Мне хочется верить, что моя совесть чиста. Для меня это самое главное.
Я вспомнила сейчас котенка, которого мы нашли. Однажды где-то я прочитала, что такое сентиментальность. "Сентиментальность — это когда мы уделяем какому-либо существу больше нежности, чем ему уделил Бог". А совесть, мне кажется, это когда мы уделяем кому-либо больше внимания, чем ему уделил Бог.
Ты говорил, что зло остается безнаказанным. Я понимаю тебя. Но это не так. Мы просто не видим этого наказания. А наказание начинается уже в самом зле. Я сама не пойму, как это происходит — я только чувствую. Я уверена в этом.
Перечитала то, что уже написала. Расстроилась немного. Мне никогда не удается написать полноценное, самое настоящее письмо. Выразить действительно то, что есть на душе. Всегда получаются какие-то рыхлые, путаные обрывки мыслей. Без сути и главной идеи. Да, мне легче писать стихи, чем нерифмованные строчки.
Я повесила твой рисунок на стену, рядом с окном, под книжной полкой. Сейчас я смотрю на него. Спасибо тебе еще раз за портрет.
Спасибо тебе за то, что понял меня. И тогда — тоже. Ты понимаешь меня всегда. Для меня это очень важно. Сам Бог послал мне тебя…
Мы встретимся в октябре. Ты же приедешь ко мне? Теперь все будет хорошо. Я знаю, так все и будет.
Аня".
Это была наша третья встреча. Ту осень я встречал, испытывая смешанные чувства; в связи с некоторыми событиями мое мироощущение сильно пошатнулось. И я ждал Аню ради тайного успокоения. Она была для меня светлым маяком в этой жизни, полной мучающих душу вопросов. Я хотел спрятаться в наших с ней отношениях — как в детстве, когда скрывался ото всего и ото всех в книгах, в рисовании, в общении с природой.
Она приехала в субботу вечером, я встречал ее на вокзале. Прошло два месяца с нашей последней встречи, и Аня была мне близка, как никогда. Все это время я пытался понять, что происходит. К нашему берегу подплыл долгожданный паром, и его размокший от воды трап был на расстоянии шага — нужно было только ступить.
В тот день шел дождь. Над Москвой уже с неделю нависали смурные тучи, которые то и дело обильно увлажняли ее. Я расстался с Аней посреди дождя — и встречал ее снова, когда с неба так же падали тяжелые капли…
Мы решили пока оставить вещи в камере хранения, так как хотели прогуляться. В этот раз Аня согласилась остановиться в моей квартире, тем более что родители вновь уехали.
С вокзала мы спустились в метро и доехали до "Чистых прудов". Выйдя на улицу, прошли мимо памятника Грибоедову и двинулись по бульвару.
Я держал зонт, в другой руке держал Анину ладонь. Дождь, как заправский барабанщик, в тихом ритме отстукивал над нами. На дорожке отпечатывались следы, серые стволы деревьев спрятались под желто-зеленой листвой. Редкие прохожие спешили мимо по своим делам. Со своими зонтами над головой они были похожи на ходячие грибы.
Аня поправила прядь волос. Вокруг шеи был повязан клетчатый платок. Такой она была на фотографии, когда я в первый раз ее увидел.
Мы обошли белое здание на нашем пути и очутились у пруда. На его гладкой поверхности пузырились капли дождя. Мы подошли к самому краю.
— Похож на Патриаршие… — сказала Аня. — Смотри — лебедь!
Она показала на противоположную сторону. У того берега в воде, завернув клюв в перья, сидел лебедь. Заметив нас, он высунул голову, но потом поплыл к домику, расположенному посередине пруда. Вскоре он там скрылся. Дождь продолжал пускать пузыри.
