Пристальное внимание общества часто влияет на науку, а заодно и на тех из нас, чья карьера связана с популярными исследованиями. В период, начиная от нашего первого сканирования Кейт в 1997 году, когда у меня вообще не было финансирования для поддержки такого рода исследований, до 2010 года, когда все узнали об истории с Джоном, поток денег от грантов и институциональной поддержки значительно вырос. Фонд Джеймса Макдоннелла в Соединенных Штатах выделил Нико Шиффу, Стивену Лаурейсу и мне 3,8 миллиона долларов для разработки совместной программы исследований. Наша группа в Европе, в которую входил и Стивен, получила грант на сумму почти 4 миллиона евро (4,5 миллиона долларов) для разработки компьютерных интерфейсов (мозг-компьютер) для пациентов, не реагирующих на внешние раздражители. К тому же Совет медицинских исследований выделил мне дополнительно 750 000 фунтов стерлингов (один миллион долларов) для расширения исследовательской базы на фМРТ-сканерах пациентов в вегетативном состоянии. Кроме того, в отделе я получал большую часть финансирования на изучение расстройств сознания – на этой теме и была сосредоточена большая часть моей исследовательской программы. Денег на научные исследования выделяли достаточно.
Тут на горизонте снова замаячила Канада. Ко мне обратился Мэл Гудейл, когнитивный нейробиолог из Университета Западного Онтарио в Канаде, известный своей работой по визуальному восприятию и регуляции моторики. Он рассказал о новой программе, недавно инициированной канадским правительством для привлечения иностранных «талантов». Кандидатам, успешно прошедшим отбор, обещали выделить десять миллионов долларов США по линии канадской программы «Исследовательские кафедры передового опыта» (CERC) в дополнение к средствам от принимающего учреждения.
Я воспользовался возможностью пересечь Атлантику и начать все с нуля и основал лабораторию под названием «Серая зона II» во всемирно известном Институте мозга и интеллекта. Так у меня появилась новая лаборатория с прекрасным оборудованием, щедрым финансированием и совершенно новыми возможностями.
Вскоре после того, как я переехал в Канаду, мне позвонил бывший коллега, доктор Кристиан Шварцбауэр, который работал в то время в городе Абердин, в Шотландии.
– Мы использовали ваши методы фМРТ для сканирования пациентов в вегетативном состоянии у нас, в Шотландии, – сказал он, – и недавно мы исследовали вашу старинную знакомую.
Я сразу понял, что речь о Морин. Ее родители попросили Кристиана отыскать меня и выяснить, не соглашусь ли я взглянуть на снимки мозга Морин и высказать свое мнение. Кристиан тоже хотел узнать, что я думаю.
Это самое меньшее, что я мог сделать. Однако, получив снимки, я вдруг почувствовал, что мне не по себе. Я закрыл дверь в кабинет. Мне требовалось побыть одному. Вглядываясь в снимки мозга Морин, я будто смотрел в прошлое. Немыслимое ощущение… я слышал отголоски чувств, которые похоронил много лет назад. Я видел изображение мозга женщины, с которой мы когда-то были очень близки. И в те секунды я почувствовал, что раздражение, сопровождавшее мои воспоминания о последних месяцах с Морин, пропало. Я всматривался в снимки мозга Морин в поисках чего-то знакомого. Я искал не женщину, которая оставила меня несчастным и запутавшимся, а девушку, которую когда-то любил.
Кристиан попросил Морин вообразить игру в теннис, а затем представить прогулку по комнатам ее дома. Что же я сделаю, если в результате сканирования мы получим положительный ответ? Отодвинув этот вопрос как можно дальше, я снова взглянул на экран. Передо мной зияла темнота. Пустота. От Морин, которую я когда-то знал, не осталось ничего. Ноль. Как всегда, неуловимая, недоступная – она по-прежнему была для меня загадкой.
Уж лучше смерть принять, чем жить в тоске и муках.
