Трудно оценить то, что произошло потом. Нам это помогло выйти из сложной ситуации, однако в глубине души я был разочарован. Спросив Джона: «Ты хочешь умереть?», мы получили довольно неубедительные ответы. На предыдущие вопросы он отвечал четко и ясно, а ответ на последний практически не поддавался расшифровке. Дело не в том, думал ли Джон «да» или «нет». Мы не могли знать наверняка, играл ли он мысленно в теннис или бродил по комнатам своего дома. Похоже, он не делал ни того, ни другого. Мы так и не узнали, ответил ли пациент: «Да, я хочу умереть» или: «Нет, я не хочу умирать». Понятия не имею, почему так произошло, однако подозреваю, что многие из нас не смогут недвусмысленно ответить даже на вопрос: «Вам нравится пицца?» – и уж, конечно, не выберут однозначное «да» или «нет», услышав: «Хотите умереть?» Возможно, Джон сказал бы: «Ну, это зависит от того, какие у меня альтернативы!» Или: «Каковы шансы, что лет через пять вы вытащите меня отсюда?» Или: «А можно подумать?» Возможностей много, и любой из подобных ответов привел бы к сложной модели мозговой деятельности, которую мы не смогли бы расшифровать. Ведь это уже не просто игра в теннис или передвижение по комнатам своего дома – единственные два состояния мозга, которые мы могли достоверно интерпретировать и понять. Наше время истекло. Мелани, Одри и Мартин вывезли Джона из сканера и проводили его в палату.
Общение с Джоном стало моментом еще более захватывающим, чем тот, когда мы узнали, что можем обнаружить сознание у пациентов в вегетативном состоянии. Джон же продемонстрировал, что он не только осознает свое окружение. Мы приблизились к тому, чтобы ответить на один из самых серьезных вопросов: «Хочешь ли ты умереть?» Близко, но не вплотную.
Если вам кажется, что мозгу «отвечать» на вопросы о братьях и сестрах относительно легко, вы ошибаетесь. Попробуйте ответить сами. У вас есть сестры? Легко, да? Ответ пришел моментально, без усилий. Как правило, вы знаете ответ на этот вопрос всю жизнь. Конечно, есть исключения: вероятно, у вас была сестра, но она умерла, и тогда ответить без дополнительных подробностей становится труднее. Однако для большинства из нас это просто «да» или «нет». «Да, у меня есть сестра» или «нет, у меня нет сестер».
Но как это делает мозг? Откуда он знает? Дело в том, что он не просто «знает», по крайней мере, не в том смысле, как большинство из нас чувствуют: мы, люди, просто
Другой вид доказательств, которые использует мозг, – то, что психологи называют декларативной памятью, или, проще говоря, знанием. Где-то в вашей голове содержатся данные о том, что у вас есть сестра (или ее нет). Не опыт, а хранящийся в глубинах вашего мозга факт, который вы можете извлечь оттуда в любое время, отвечая на вопрос: «Есть ли у вас сестра?» Как, например, вы знаете, что Париж – столица Франции, независимо от того, бывали ли вы во Франции или нет. Это просто известный вам факт, как и наличие сестры.
Различие между автобиографической памятью и декларативной представляет большой интерес для нейропсихологов, поскольку повреждение мозга может повлиять на один тип памяти, а другой при этом останется нетронутым. Мой коллега Брайан Левин из Исследовательского института Ротмана в Торонто описал совершенно новое состояние, известное как синдром острой недостаточности автобиографической памяти, при котором способность живо вспоминать прошлые события ослабляется, в то время как другие способности памяти остаются на прежнем уровне. У людей с таким синдромом может вообще не быть воспоминаний о сестрах или братьях, никаких совместных с ними переживаний или приятных воспоминаний о совершеннолетии сестры. Тем не менее им известно, что сестра у них есть, ибо они не утратили фактических знаний, то есть декларативной памяти, что и позволяет им вести более или менее нормальную жизнь. Их дефицит памяти часто проходит почти незамеченным даже для них самих. У пациентов, с которыми работал Брайан, обычно не было травм головного мозга или нейровизуализационных свидетельств повреждения мозга. Таким образом, исток проблемы по-прежнему неясен.
