Наверное, мы могли бы задать Скотту этот вопрос, не спрашивая позволения у Энн, однако после долгих лет надежд и метаний мне необходимо было убедиться, что я имею право на такой вопрос. Я желал, чтобы Энн сказала: «Да, пусть он ответит!» Я хотел, чтобы она сама этого хотела, ради нее и ради Скотта.
Энн посмотрела на меня. По-прежнему спокойно, почти весело. Наверное, она давно смирилась с болезнью сына, еще много лет назад.
– Да, – ответила Энн. – Пусть Скотт вам сам скажет.
Отодвинув с дороги съемочную группу, я вернулся в лабораторию.
Атмосфера накалилась. Все понимали, что́ на кону. Мы выводили изучение серой зоны на новый уровень. Речь шла не просто о научном прогрессе – мы собирались вписать важнейшие строки в анналы медицины, изменить в лучшую сторону условия лечения и содержания пациентов. Я опять вспомнил Морин и наши споры о науке ради науки и о помощи больным. Меня будто окружили призраки прошлого.
– Скотт, тебе больно? У тебя что-нибудь болит? Если ответ «нет», вообрази, что играешь в теннис.
Я до сих пор вздрагиваю, вспоминая те мгновения. (www.intothegrayzone.com/pain). Чуть дыша, мы подались вперед и замерли. В окно комнаты управления мы видели неподвижное тело Скотта, завернутое в белую простыню, точно мумия, в сверкающем туннеле фМРТ-сканера. Интерфейсы нескольких аппаратов работали одновременно в сложной синхронизации, позволяя нам мысленно коснуться Скотта и задать ему такой простой и в то же время фундаментальный вопрос: «Вам больно?»
Мы с Давинией не сводили глаз с монитора; Фергюс беззвучно застыл у меня за плечом. От сканирования Кейт пятнадцать лет назад мы прошли длинный путь. Тогда результатов ждали неделю или больше. Сейчас в такое и поверить невозможно. Целую неделю! В 2012 году результаты появились перед нами на мониторе компьютера почти мгновенно. И выглядели, можно даже сказать, стильно. В 1997 году наши «результаты» состояли из множества цифр на бумаге, из которых складывался рассказ о том, где возникала активность в мозге пациента и была ли она статистически значимой. К 2012 году перед нами развернулась трехмерная структурная реконструкция мозга – настолько реалистичная, что, казалось, протяни руку – и прикоснешься. Это изображение мозга представляло собой карту, на которой яркими каплями вспыхивала «мозговая деятельность». Изумительная картина – на ней мозг за работой.
Вглядываясь в экран, мы видели каждую складку и извилину мозга Скотта, здоровые ткани и ткани, поврежденные полицейским автомобилем, превысившим скорость в неудачном месте двенадцать лет назад. Потом мозг Скотта ожил, отдельные его участки активизировались. Ярко-красные капли стали появляться не в случайных точках, а именно там, где я прижимал палец к экрану компьютера.
Буквально за несколько секунд до того я пояснил Фергюсу, касаясь блестящего стекла: «Если Скотт ответит, мы увидим вспышки вот здесь». И вот – Скотт отреагировал! И не просто отреагировал, он сказал: «Нет».
По комнате прокатились облегченные вздохи. Все искренне поздравляли друг друга. Скотт ответил: «Нет, мне не больно».
Я собрался с силами, чтобы не дать волю чувствам. Голова шла кругом. Только подумать – научный прорыв в медицине, и благодаря Би-би-си все увидят этот эпизод по телевидению: и неподвижное тело Скотта в сканере, и моих изумленных коллег. Журналисты не скрывали восторга. Они получили именно то, что хотели, однако в тот момент, впервые за два года, я почувствовал: это далеко не главное. Важнее всего Скотт. У юноши появился шанс, и он им воспользовался. На глазах у всех.
Спустя несколько секунд напряжение спало, и мы вздохнули с облегчением. Все, кроме Энн.
Когда я сообщил ей об ответе Скотта, она даже не удивилась.
– Я всегда знала, что ему не больно. Иначе он обязательно мне бы сказал!
Я лишь глупо кивнул в ответ. Меня потрясло мужество этой хрупкой женщины. Столько лет она поддерживала своего сына, заботилась о нем и настаивала на его праве на любовь и внимание! Она не сдавалась. И никогда бы не сдалась.
Ответ Скотта в сканере лишь подтвердил то, что его мать и так знала. Она не сомневалась: ее сын осознает реальность. Как же она догадалась? Мне никогда не понять.
Центральным эпизодом документального сериала Би-би-си «Панорама» стал рассказ о том, как Скотт отвечает: «Мне не больно». Даже пересматривая эту серию спустя годы, я по-прежнему чувствую напряжение, которое царило в комнате управления рядом с фМРТ-сканером. Документальный фильм отметили наградами, общественность благосклонно приняла его. Однако в глубине всего лежало нечто гораздо более важное, нежели реклама нашей работы и аплодисменты зрителей. Мы отыскали в неподвижном теле душу, личность – с ее мыслями, воспоминаниями, ощущениями. Скотт жил в своем мире, пусть странном и ограниченном, но все-таки жил. В течение двенадцати лет он, запертый в неподвижном теле, безмолвно наблюдал за тем, что происходит вокруг. Его мать знала, что Скот еще здесь, в целости и сохранности, – ее сын, который до сих пор им оставался.
