У причала стояла мать. Она была белее своего пальто. На дядю Элиаса она даже не взглянула, ее глаза, как два черных костра, впились в лицо Тиле.
— Ага! — только и сказала она. — Та-ак! Наконец-то вам удалось!
Она повернулась спиной к господам в катере и стала подниматься к дому следом за молчавшим дядей Элиасом. Тиле крикнул ей:
— Послушай, Франциска! К таким вещам надо относиться разумно…
Мать обернулась к Тиле.
— Я так и сделаю, Теодор. Мы уедем отсюда. Осенью мы переедем в Копенгаген. Я вырву его из этой банды грязных спекулянтов, которые называют себя его друзьями.
Хердис и Матильду она не удостоила ни словом, ни взглядом.
Хердис не отвечала. Каждый раз, когда она слышала подобные вопросы, у нее каменело лицо. Ты выучила грамматику? Ты решила задачи? Ты уже занималась музыкой? Ты написала Юлии?
Мать повторила вопрос:
— Ты что, не собираешься писать Юлии?
Конечно, собирается. Она непременно напишет Юлии. Но почему это надо сделать сию же минуту? Она ответила:
— У меня завтра урок с фрёкен Кране. Я должна разобрать пьесу Черни.
— Давно пора, — холодно сказала мать и направилась в кухню.
В дверях она обернулась, глаза ее сверкнули.
— Я сама напишу Юлии. Сегодня же. Но это не одно и то же. Ведь любит-то она тебя.
Хердис села за пианино и, нетерпеливо вздохнув, сдула с лица волосы. Когда ей предстояло играть Черни, ею овладевала необъяснимая усталость.
К тому же она не могла найти ноты. Материнские ноты всегда лежали сверху. «Принцесса доллара», «Сильва», «Веселая вдова».
Она посмотрела на изумительно красивую фотографию Наймы Вифстранд и стала напевать вальс из «Веселой вдовы».
Эти вещи поинтереснее, чем этюды Черни. Но все они большей частью для голоса.
Тут можно пользоваться и педалью. Чудные вещи. Из настоящих произведений.
Хердис хорошо их знала. Она могла сколько угодно импровизировать на эти темы. Это доставляло ей огромную радость. Но когда человек еще только учится…
— Ну, где же твои этюды? — спросила мать, показываясь в дверях.
— Я не могу найти ноты, — буркнула Хердис и встала.
Прежде чем мать успела что-либо сказать, она выпалила:
— А вообще-то я сейчас напишу Юлии.
Она побежала наверх, и огорченное ворчание матери по поводу дорогостоящих бесполезных уроков музыки осталось за захлопнувшейся дверью. Что бы я ни делала, она всем недовольна, — несправедливо подумала Хердис.
Без всякой охоты она вытащила письмо Юлии.
