Ничего не изменилось здесь со дня отъезда. Два окна, занавешенные задергушками. В простенке между ними — прямоугольный стол со стульями. Справа в углу — тумбочка с цветком. Слева — коричневый посудный шкаф. Ближе к дверям у стен — кровати. Слева — круглая печка-голландка.
— Что-то землей да болотом пахнет? — раздувая ноздри и принюхиваясь, прошел к печке он.
— Торфом, Володя… Топим-то им. А он плохой — одна земля — вот и пахнет… Да ты раздевайся! У нас сегодня натоплено. Леня постарался для тебя. Или руки греешь?.. Подкрутив побольше фитиль лампы-пятилинейки, мать бросилась к нему.
— Дай помогу тебе?..
— Что ты? Что ты, мама? Я ведь с фронта приехал, а ты все считаешь меня маленьким…
Ленька, успевший раздеться быстрее всех, не отходил от брата. И когда тот, повесив куртку, повернулся — Леня, округлив глаза, ахнул от восторга:
— Во-о-от это-о да-а! Уже старший лейтенант?! Мама! Валя! Глядите! И не написал даже!..
Владимир, порозовев, отвечал солидно:
— Не все же писать?.. И так обо всем сообщаю.
— А орден-то какой?! Первый раз так близко вижу!.. Красного Знамени!.. Вот оно, знамя-то развеватся, — Леня погладил его пальцем. — А медаль-то?.. За отвагу! — прочитал.
— Леня! Да отстань ты от него? Садись вот за стол ужинать. Завтра медалей-то наглядишься.
И снова Ленька ахал, усаживаясь с братом и потирая руки от удовольствия.
— О-о! Да сегодня у нас настоящий пир! На весь мир! Жаркое из крови! Тарелка форшмака![16] Вареная картошка! И хлеба по целому кусищу! Мама, где это ты достала?..
Та улыбалась довольно.
— Крови на бойне у мясников выпросила. Форшмаку — девки с пищекомбинату принесли, как узнали, что сын с фронта едет. Картошки своей еще немного есть. А хлеб сэкономила…
— И мне ничего не сказала? — с укором проговорил Ленька, фыркая и отодвигая взятый кусок. — Я-то не экономил!..
— Тебе и не надо. Ты ведь растешь! И так 300 граммов получаешь!
— А ты 600?! И по 12—14 часов на заводе работаешь!..
— Давайте лучше ужинать. Ешь, Володя, ешь! — Проголодался с дороги-то…
Мать подвинула чугунную сковородку ближе к нему. Застучали ложки. Отправляя в рот буро-коричневую рассыпчатую кровь, Ленька не умолкал.
Владимир, в отличие от родных, ел неторопливо, будто не хотел. Те в свою очередь старались равняться по нему, поочередно приговаривая:
— Да ешь ты, ешь! Не жди нас… Поправляйся! Мы ведь хорошо живем супротив людей-то. Вот только нынче картошка подвела. Плохая родилась. И то не беспокойся — проживем! Скоро корова отелится.
Мать внимательно вглядывалась в сына. И он это был и не он… К родным и милым чертам, которые она всегда помнила и которые видела сейчас, прибавились новые, какие-то чужие, делавшие его строже, грубее, старше.
От носа ко рту спустились две резкие, глубокие складки. Посреди лба, деля его пополам, протянулась длинная продольная борозда. Худая, свободно болтавшаяся в вороте гимнастерки мальчишечья шея, вызывая жалость, щемяще саднила сердце. И волосы, густые русые волосы, вроде бы были совсем не такими, как прежде. Или это ей показалось при неверном и неровном свете керосинки. А какими-то очень уж светло-блестящими…
— Наклони-ко голову-то, Володя…
Тревога мелькнула в глазах Владимира.
— Да зачем тебе? — вставая, отвечал он. — Голова как голова. Видишь, целая и на плечах! А это сейчас главное!..
Он сходил за рюкзаком и, усевшись на место, принялся его развязывать.
— Вот лучше поглядите, что я привез… Нарочно не показывал — хотел узнать, что едите.
— Да, Володюшка! — выкриком вдруг перебила его мать. — Зубы-то не заговаривай! Ты ведь совсем седехонек стал?
Она, уронив голову на стол, зарыдала. К ней, успокаивая, склонилась Валя.
— Ну, мама? Так нечестно! Надо радоваться, что сын приехал! Домой! В отпуск! Живой! Здоровый!.. А ты плачешь?..
— Да какой же ты здоровой? — подняв голову, сквозь слезы проговорила мать. — Одна кожа, да кости!.. Шея вон, как нога в широкушшом валенке болтатся?!.
Так, мама, война-то никого не красит! — возразил Владимир. — Ты вон сама-то седая!.. А мы там не в пешки играем, а воюем не на жизнь, а на смерть!..
Ленька, с засунутой в рот ложкой, испуганно глядел на брата.
— Все, Володя! Больше не буду реветь! — вытирая слезы, заверила она. — Ты только не волнуйся! Будь проклят этот Гитлер!.. И что ему от нас надо стало?.. Нарушил всю жизнь!.. Да чтоб он сдох быстрей!..
— Ну, показывай, что ты там привез? — не выдержав, шепотом спросил Ленька.
— Глядите! — заулыбался Владимир и, вытащив из мешка огромную банку свиной тушенки, поставил на стол.
— О-о! — начал было Ленька.
— Глядите! — и вслед за первой вытащил еще несколько банок.
— А-а!..
Потом достал увесистые пачки пшенного и горохового концентрата, несколько булок серого и белого хлеба, фляжку спирта и, наконец, плитки шоколада.
Ленька буквально ревел от восторга, меняя о-о! на а-а! и наоборот. Смеялась радостно Валя, улыбалась довольно мать, качая головой.
— Володя? Где ты все это достал? — удивленно-испуганно спросила она.
