Хаммихин умышленно сделал паузу и, словно наслаждаясь, медленно цедил: — За невыполнение-то задания по головке не погладят. А вот к стенке могут поставить! А то, не дай бог, на своих же бомбах подорвемся во время посадки. Да и другие самолеты полка можем подорвать!.. Так что давай, пока не поздно, курс на запасную цель и пошлепаем туда!..
— Незачем нам туда. Я сам видел разрывы своих бомб. Идем домой.
— Ну и упрямый ты, как бык! А если это не твои разрывы? А другого самолета?.. Над целью-то, наверняка, мы были не одни?!.
— Возможно.
— А если возможно, так почему не допускаешь, что бомбы не сбросились.
— Потому что сам сбрасывал и видел, как они мелькнули!
— Видел! Ночью?
— Да, видел…
Хаммихин расхохотался.
— Ты что? Кошка, что ли?
— Не кошка, а видел, что тут особенного?
Хаммихин продолжал хохотать. Повернувшись, хлопнул Родионова по плечу. Нагнулся.
— Ты слышишь, Саня? Штурман-то совсем заврался. Говорит — сам видел в прицел, как мелькнули падавшие бомбы. И это ночью?.. Ох, уморил!
Хаммихин, откинувшись на спинку, хохотал громко и басовито.
— Да-а, да-а, — иронически улыбаясь, крутил головой Сашка.
Владимир спокойно наблюдал за ними, ожидая, когда прекратится нелепый, несуразный смех. А вернее, открытое, преднамеренное издевательство…
Все эти дни с момента прибытия Хаммихина из госпиталя Владимир пытался найти общий язык с ним. Иметь хотя бы обычные взаимоотношения. Но, к сожалению, ничего не добился.
Как всякий завистливый человек, Хаммихин с первой встречи невзлюбил Ушакова за то, что тот (мальчишка) имел больше, чем он (ветеран), боевых наград. Но только не подавал вида. Были и другие более серьезные причины, хотя бы те же прошлые боевые вылеты, в которых штурман, по мнению командира, проявлял слишком большую самостоятельность и ненужный риск.
Владимир старался беспрекословно выполнять все указания и даже советы командира. Терпеливо сносил смешки и насмешки и никогда никому не жаловался. И все из-за того, чтобы жить в мире с людьми, с которыми летал на боевые задания и бил ненавистных фрицев. А это было главным, ради чего он попал на фронт…
Еле успокоившись и вытерев выступившие от хохота слезы, Хаммихин, все еще всхлипывая, обернулся:
— Да пойми ты, кошка! Пока горят сигнальные лампочки, не только мы, а ты в первую очередь не должен верить себе и проверить, что с бомбами. Дело говорю, пока не поздно, идем на запасную! Там сбросишь!..
Хаммихин говорил так убедительно, что Владимир на минуту засомневался в том, что он действительно видел и говорил.
— Уже поздно, горючего не хватит.
— Что я тебе говорил? А ты сопротивлялся! Теперь сбрасывай скорей, пока не прошли линию фронта… Так уж и быть, возьму грех на душу, доложу, что сбросили по цели…
Эти слова, да еще издевательски-покровительственный тон больно хлестнули Владимира.
— А вы не берите его! Тем более, что брать нечего! — с вызовом сказал он.
Хаммихин вопросительно поглядел на Ушакова.
— Ты опять за свое?..
— Да, за свое. Бомбы сброшены, и точно по цели!..
— Я приказываю тебе — сбрасывай скорей бомбы! А то придется бросать на своей территории.
Владимир, не ожидавший такого оборота разговора, побледнев, ответил тихо, но твердо.
— Это невыполнимо — бомб нет.
Хаммихин долго исподлобья глядел на Ушакова, потом процедил:
— Ну погоди, обломаю тебе рога. Приказываю — выполнить серийный сброс вторично! А я лично проверю — правильно ли ты делаешь!..
Как ни хотелось Владимиру не выполнять эту унизительную процедуру — пришлось подчиниться.
Хаммихин, вылезши из кресла, зашел в кабину штурмана. Вернее, рабочее место, располагавшееся за креслом пилота, где находились прицел и электроприбор (ЭСБР) сброса бомб.
— Включаю питание, устанавливаю серию, интервал, количество бомб. А теперь нажми кнопку. Дерни рукоятки аварийного сброса. Проверим лампочки…
Хаммихин выпрямился, заглянул на лампочки. Они по-прежнему горели.
— Что-то непонятно, — протянул, усаживаясь в кресло.
— Ну, убедились, что сброшены? — не скрывал торжества Владимир.
— Нет, не убедился. А если бомбы не сбрасываются?..
— Как это не сбрасываются?
— А так! Зависли они у тебя — вот и не сбрасываются!
Владимир ошеломленно глядел на Хаммихина.
— Вот если бы ты сейчас вылез наружу, да заглянул под брюхо, то увидел бы, что бомбы висят! Голову даю на отсечение!..
— Так вот вам что от меня надо… Хорошо, я вылезу. Своими глазами проверю. Докажу в сотый раз, что я прав и не надо со мной спорить.
Владимир повернулся и пошел в общую кабину.
— А что же ты хотел! У порядочного штурмана цепь сигнализации не выходит из строя в нужный момент! — крикнул вдогонку Хаммихин.
…Проходя мимо стрелка-радиста, штурман хлопнул того по плечу.
— Идем со мной!
Нырнув в хвостовой отсек-багажник, вышел оттуда с веревкой. Пропустив ее под подвесную систему, завязал один конец на своем поясе. Второй конец пропустил под подвесной на спину и попросил радиста сделать узел точно посредине ее.
— Зачем это?
— Потом узнаешь. Вяжи крепко-крепко, чтоб никакая сила не развязала.
Когда радист, закончив работу, вышел из-за спины, Владимир, прицепив парашют к подвесной, сказал:
