– У Иры рак? – вопрос был в том же тоне, лишь чуть тише.
– Лейкоз, – Сергей не сделал паузу – молчание звучит, как приговор, – сейчас болезнь успешно лечится. Но не за свадебным столом.
А позже, вечером, когда Сергей провожал Рябинину домой из театра, где играли сверх новую версию «Чайки», Марина попросила:
– Пожалуйста, Сергей, сугубо между нами. Вы дайте мне название больницы, и фамилию, и отчество девушки Михаила. Не нужно, чтоб он знал.
А наутро попросила Мартынова подъехать. Просьба Марины переросла в задание. Он должен побеседовать с врачами, узнать прогнозы и возможности лечения.
К вечеру Марина знала, что «химия» лишь только полумера. А лучше всего, и почти стопроцентная гарантия – это операция по пересадке костного мозга. Прекрасно делают в Швейцарии. У них есть база доноров, так что не уходит время на ожидание.
Стоимость вопроса сто двадцать тысяч долларов. Михаил отчаялся достать.
Будут делать химию.
– Я не знаю, как это лучше сделать, но хорошим людям надо помогать. Ты же, папа, не раз говорил мне такое.
– Да, госпожа Рябинина. Какие же вы, гуманитарии, сострадательные. – Вдовин сразу был готов к ответу. – Помочь, конечно, надо. Но подарки такие делать недопустимо и безнравственно. Я помогу с решением проблемы, но пожелание исходит от тебя. И действия должны быть твоими.
– Я не знаю, что и как я могу предложить. Научи меня, папа. Ты всегда моя точка опоры.
– Ты можешь сказать Михаилу, что по твоей инициативе наш холдинг создает фонд помощи. На что ориентирован – определит устав. А первым деятельным актом, ты попросила, чтобы стало выделение средств Михаилу Панкратову. Всей суммы сто двадцать тысяч долларов единовременно.
– Так, теперь ясно. И куда он должен обратиться?
– Нет, еще не все. Пятьдесят тысяч долларов ему безвозмездное пособие. А остальные деньги – беспроцентный кредит на семь лет. Пусть позвонит мне в канцелярию. И скажет, что Марина Владиславовна назначила связаться.
– А зачем моя роль так представлена?
– Во-первых, потому, что ты ее сыграла. Он мог бы обратиться сам, но этого не сделал. Я знаю этих гордых одиночек. Их преданность сильна, но честь всего превыше. Ты тоже понимаешь, что к чему.
– Я не хочу быть благодетельницей. Нельзя ли все проще оформить?
– Ну же, Марина, я думал, ты тоньше в людях разбираешься. Они тебя уважают, и ценят все твои достоинства. Но ребятам нужен командир, чтоб заботился о каждом. Ты сама к этому пришла, и за Панкратова просишь. И что за глупость – манны небесной предлагаешь падение. Или мне позвонить и сказать: «Панкратов, я хочу дать тебе сто тысяч». «Ну, скажут все, а Вдовин идиот».
Девушку Иру прооперировали в Швейцарии. А Марина Вдовина усилила свою охрану.
Не количеством. Безмерной преданностью. И авторитетом своей личности.
Тина Вербина тем и была особенно хороша, что сначала ее только как бы замечали. Потом останавливали взгляд. Начинали всматриваться и разглядывать. И девицы пытались решить, наконец, да что же это в ней такого? А сильный пол загадок в ней не видел. А просто большинству она была желанна, как средоточье женского начала, бурлившего в ней выше всех достоинств.
Но Тина рано во всем разобралась. И настроила мощный защитный рефлекс, чтоб придерживаться полноценной жизни, а не стать рабыней сладострастья.
Рябинина, она же Вдовина Марина, напротив, сразу останавливала взгляд. Классическая красота ее лица и нежные белокурые волосы напоминали лик мадонны. Но глаза не смотрели простодушно. Может, оттого, что общее ощущение угловатости тела, свойственное подросткам, сохранилось в облике молодой девушки. И, в целом, наблюдался диссонанс. Рябинина себя судила строго, так как быть простодушию в глазах. Грудь, обрамленная сутулостью, смотрелась так, будто владелица старалась утопить ее в объятьях плеч. Марина вызывала интерес, но не всеобщий. Как бы – на любителя.
Подруги не витали в облаках. Они, со своих жизненных позиций, держались мнения, что получаешь по заслугам. И время торопить не надо. С друзьями были просты и открыты. Учились на филфаке МГУ. А Тина много и увлеченно занималась танцами.
– Ты знаешь, я, наверное, не хотела бы стать балериной классической школы – уж очень строги там правила и условен язык танцевальный, – говорила она, когда смотрели сцену «Теней» из «Баядерки». Но тут же вскакивала и, лишь делая намеки на географию перемещений, руками подпевала всем движениям примы. Ее влекло, и она записалась в студию современного балета. На просмотре для поступления спрашивали о подготовке и просили станцевать. Были какие-то организаторы, но они только вызывали пришедших на просмотр, а отбор вела совсем молодая темноволосая девушка. «Экая ты Марго Фонтейн» – подумала Тина. Пришел ее черед проверки. – «Я никогда не занималась. Но, пожалуйста, посмотрите»… Цыганский танец, записанный на диск с телевизора. Тина знала рисунок и порядок движений, напела мелодию концертмейстеру. Обернула шалью плечи, опустила голову на грудь. От всего отрешилась. И, медленно, начала.
