В старом Китае полностью

Эти религиозные картинки-иконы при первом же взгляде на них явно напоминают китайского актера: та же поза, экспрессия, пышное одеяние. Таким образом, китайская лубочная икона представляет собой трогательное соединение религиозного содержания с пышной парадной театральной формой, и покупатель, надо полагать, ценит второе не меньше первого.

На обратном пути зашли в школу (сегодня таковых видели уже три). Малюсенькие ребятки от восьми лет сидят и зубрят знаменитое «Четверокнижие» («Сышу»)[33] — первые книги старого китайского обучения. Архаический язык этого конфуцианского канона настолько далеко отстоит от разговорного языка, на котором уже привык думать и говорить ребенок, что сходство можно рассмотреть лишь пристальным ученым глазом. Почти иностранный язык, только что в китайской фонетике! Конечно, он не по силам начинающему, и поэтому весь текст вместе с элементарным, непосредственно к нему примыкающим комментарием усваивается наизусть, без особых пояснений, вплоть до возраста, когда ключ к разумению отыщется уже из общего развития ученика. В Пекинском высшем училище (да сюе тан) лекции по китайской классической литературе состоят из чтения ученым профессором выдержек из какого-нибудь классика (в прошлом году «Лицзи», т. е. канон обрядов или установлений) со сводным комментарием, причем оборот мысли схоластически-догматический без всякого участия объективного критицизма. История Китая для китайцев вообще имеет как бы религиозное значение и вполне объективной критике тех событий, которые считаются важными, не подлежит. Тем более в школах. А вначале вообще одна голая зубрежка в виде напевания самых прихотливых мелодий по загадочным нотам — иероглифам. При этом, конечно, каждый поет свое, ничуть не согласуясь с соседом; и образуется настоящий гвалт, который мы и услышали, как только приблизились к школе.

Прелюбопытно экзаменовать ребятишек, заставляя их читать. Читают, ничего не понимая, по задолбленным цзырам[34]. Шаванн раздавал вопрошаемым мной ученикам карточки, виды Парижа. Один мальчугашка потом подходит ко мне и храбро говорит: «А тут еще есть наши ученики, дай и им карты». Я был очень тронут. Мальчуган красивый, разумный. Прочел уже массу: «Сышу» («Четверокнижие»), «Лицзи» и т. д. Побольше бы таких мальчуганов! За ним и другие осмелели, рассказывают, кто что прочел. Одно удовольствие, огромное, говорить с ними, дарить подарки! Прелесть!

«Учиться и постоянно упражняться... Не радость ли?» — говорит Конфуций. Но и не ужас ли, что образование дается с таким трудом и, начиная с шестилетнего возраста и кончая чуть ли не к тридцати годам, китайский так называемый потомственный ученый посвящает все свое время, с утра до ночи, изучению своего языка? Не говоря уже о том, что при такой системе обучения совершенно не остается времени для иных предметов. Трудно, видя это, не стать на сторону реформы, и самой решительной реформы. Но также невозможно и не согласиться с необходимостью поддержать преемственность национальной древней культуры, не теряя унаследованных сокровищ. Ясно, что нужна какая-то «золотая середина».

18 июня. У самого подножия горы раскинулся огромный Таймяо — храм Владыки Восточного пика, как обычно именуется Тайшань — высший судья душ умерших. Он, как и чэнхуан, — самый характерный показатель китайской религии. Культ его повсеместен и едва ли, например, в Пекине он менее ярок. Надписи в его храме — это большей частью цитаты из китайских древних классиков и делаются «сих дел мастерами», работающими при храме же, делаются по классическим трафаретам. Китайскому ученому-конфуцианцу их применение к данному культу кажется, конечно, только банальным, ибо в контексте, из которого эти цитаты вырваны, они историчны и логичны, а здесь сплошной трафарет, гораздо более обильный, чем надписи христианских храмов, но такой же ограниченный и повторяющийся. Надписи эти — прежде всего общее славословие: «Твою силу мы чтим выше трех других» (Священных Гор) и т. п. Далее в надписях указывается сила воздействия духа на совесть и судьбу: «Ты будишь закоснелых и заблудших!» И, наконец, надписи славословят божью благоутробную милость: «Здесь у тебя в руках все виды счастья людей», «Своей милосердной благостыней ты охраняешь наших голеньких» (ребят), «Ущедри грешных нас, как землю дождь». Здесь уже компетенция бога расширена до общей благости, охраняющей детей, дающей богатство и т. п., как будто бы и не относящейся к загробному судопроизводству. (Точно то же мы наблюдаем и в храмах чэнхуана.)

Все эти надписи не имеют ни подлежащих, ни местоимений, выдержаны в строгой ритмичности и полностью соответствуют эпистолярному стилю в христианских храмах. Переводя, я восстанавливаю их по контексту, который ясен.

Конечно, массовый посетитель храма, будучи безграмотным, ничего не понимает. Для кого же они? Переводчиками-посредниками являются полуграмотные даосы-монахи, под влиянием которых находятся главным образом женщины, доверчиво внимающие прописной морали.