Больше всего он ценил в людях трудолюбие. Честное отношение к труду всегда вызывало у него глубокую симпатию, и он не допускал мысли, чтобы по-настоящему трудолюбивый человек мог оказаться неисправимо преступным, порочным, безнадежно испорченным. Такой филантропический взгляд на душевные качества человека и два удивительно неудачно сложившихся, тяжелых для капитана рейса произвели на Николая Степановича соответствующее воздействие. Он был теперь совершенно убежден, что Сомов абсолютно не жалеет сил для добросовестного выполнения своего трудового долга. Этого оказалось достаточно, чтобы он мог простить капитану некоторые проявления самодурства, безразличие к подчиненным, отрыв от коллектива. Конечно, временно простить, до той поры, когда он, помполит, найдет убедительный способ решительно помочь Александру Александровичу. Именно — помочь. Собственно, грубость капитана Николай Степанович в какой-то степени оправдывал издерганностью его нервной системы, переутомлением. А тут еще необходимость сдерживаться в многочасовых переговорах с представителями фирм, когда, быть может, дело не стоит выеденного яйца, но все равно — необходимо настоять на своем, и нужно соблюдать этикет, хоть и хочется по-русски послать упрямого агента к такой бабушке. Агент блюдет интересы хозяина, а Сомов — каков бы он ни был — интересы государства. В конце концов понятия несоизмеримые… И, непрерывно сдерживая себя от недипломатических выражений, Сомов прорывается уже на своих. Так сказать — бей своих, чтобы чужие боялись. Мириться с этими сомовскими заскоками нельзя никоим образом, но и как подступиться к капитану, чтобы окончательно не испортить дела, — Знаменский пока не знал. Возраст, душевная огрубелость, а главное — безусловная убежденность Сомова в правоте своих суждений и действий крайне затрудняли воздействие на него. Николай Степанович не мог предугадать, как будут развиваться его отношения с капитаном, а пока Сомов напоминал стекло, которое можно разбить или сломать, но нельзя согнуть. Нужна была какая-то особая технология переплавки сомовского характера. Но когда Николай Степанович начинал думать, как же ему безошибочно подступиться к Сомову, все его размышления заканчивались одним и тем же: «А черт его знает!..».
На время отношения капитана и помполита на «Оке» стабилизировались и вошли в смутную фазу взаимной терпимости. Сомов делал вид, что ничего не произошло, и любил при случае поизлагать помполиту разные мысли. Николай Степанович осторожно старался прощупать Сомова и найти уязвимое место капитана. Место не прощупывалось.
За первые два рейса Николай Степанович до некоторой степени освоился на «Оке», экипаж начал доверять новому помполиту. Сдвинулась с мертвой точки общественная работа, появилась еженедельная стенгазета, матросы готовились к обсуждению книг и кинофильмов, электромеханик выступил с интересным международным обзором. «На «Оке» стало веселее», — поговаривали в курилке. Но Знаменский понимал, что это только самое-самое начало, работы впереди было невпроворот…
За эти два рейса «Оке» на пути встречалось больше туманов и снегопадов, чем штормов. Но иногда судно все-таки начинало ощутимо подбрасывать на волне, и тогда Николай Степанович по-прежнему ничего хорошего не испытывал и только усилием воли заставлял себя удирать подальше от каюты и от койки. Он притворялся здоровым и бодрым, хотя временами с трудом передвигал непослушные ноги. В особенно тяжелые дни, переломив тошнотворную слабость, Знаменский часами работал вместе с матросами на палубе и чувствовал себя значительно лучше на соленом ветру. И матросы, которые в свое время переживали нечто подобное, молча оценили выдержку нового помполита, которому волей-неволей все-таки приходилось иногда склоняться над бортом. Ничего не поделаешь — море требовало священной жертвы…
Уже через несколько дней, как только Николай Степанович научился преодолевать себя в качку, он увидел, что не только капитан самоотверженно трудился на судне. Весь экипаж «Оки» жил и работал в условиях, просто не сравнимых с условиями жизни любого производственного коллектива на берегу. При этом очень тяжело складывались будни командного состава, особенно штурманов.
На судне относительно легко, по мнению Николая Степановича, жилось только кочегарам. Их даже называли судовой аристократией. Кочегары не признавали никаких производственных нагрузок, кроме своей шестичасовой вахты. Их не касались бесконечные переработки, связанные с перешвартовками в порту, подготовкой судна к выходу в море или приемкой груза, требовавшей очистки и мойки трюмов. Вся тяжесть хозяйственных работ всегда целиком ложилась на плечи палубной команды.
