На мостике было слышно, как внизу портнадзиратель горячо препирался со старпомом. Потом он вприпрыжку затрусил к телефону. Минут через пять порт-надзиратель скакал обратно.
— Вам повезло, чиф! — крикнул он еще издали. — Комиссия из порта не выезжала. Вахтера в проходной я предупредил. Он завернет комиссию на судно…
Шло время, а «газик» береговых властей не появлялся. Весь экипаж «Оки» молча стоял на местах по швартовому расписанию. Ветер с моря усилился. В воздухе закружились хлопья. На причале, пошатываясь, стоял Вертинский, мокрый с головы до ног, выпачканный серой цементной пылью. Шубину на мостике слышно было, как матрос стучит зубами от холода. «Кажется, основательно переложил парень. Интересно, какую невесту он приплетет к опозданию… И почему он весь мокрый?»
Старпом вернулся на мостик.
— Узнали? — спросил Шубин.
— Говорит, кого-то вытащил из воды…
— Пьян?
— Не понять. Но водкой попахивает. Говорит, ребята с военного катера угостили, когда подобрали из воды.
— Киньте ему тулуп. Нетерпеливо гуднул носовой буксир.
— Сколько стоять будем? — хрипло спросил голос из темноты.
Наконец, на дороге блеснули автомобильные фары. «Козлик» визгнул тормозами, досадливо визгнул.
— Нет у вас, капитан, порядка на судне, — крикнул снизу офицер-пограничник. — Где ваш матрос?
Вертинский исчез из поля зрения. Да, собственно, в этот момент никакого поля уже не было: Шубин заслонял лицо кожаной перчаткой от хлестких ударов снежной крупы.
— Все в порядке, Вячеслав Семенович, Вертинский внесен в судовую роль, можно отходить. — Старпом запыхался, но, кажется, зря. С безнадежностью смотрел Шубин в окно, за которым полоскался снежный белесый потоп.
— Отпустите людей погреться. Скажите доктору, пусть займется Вертинским. Только пусть люди не раздеваются, чтобы сразу же наверх, как только снег пронесет.
Уползали в прошлое последние часы старого года. А снежные запасы его все еще не кончались…
Около десяти часов внезапно стихло.
Небо потемнело, и в черно-синей его глубине даже замерцали звезды.
Над палубой «Оки» загремели торопливые команды. Буксиры потянули «Оку» прочь от причала.
— Чисто за кормой!
И сразу же между «Окой» и землей лег черный узкий провал. Он становился все шире и темней. Лоцман гудком дал буксирам команду разворачивать судно. Буксиры круто потянули пароход: один влево, другой вправо. Новогодние огни Клайпеды побежали по кругу: судно разворачивалось на выход из порта.
Но едва оно закончило разворот, снова налетел шквал, небо поблекло и пропало, береговые огни скрылись в снежных складках новой завесы.
— Отдадим якорь, капитан? — тревожно предложил лоцман.
— Нет. Локатор работает хорошо. Отдадим буксиры, пойдем на выход.
— Я не собираюсь выводить вас при такой видимости.
— Выйду самостоятельно, — сказал Шубин.
Лоцман молча стоял рядом.
— Малый вперед, руль полборта лево, — приказал Шубин. И сосредоточенно склонился над экраном локатора.
— Счастливого плавания в новом году, — как-то нерешительно пожелал лоцман. Он уже знал — Новый год не будет для него таким свободным и безмятежным, как хотелось бы.
— Счастливо оставаться, — ответил Шубин, не отрываясь от локатора. Лоцман почувствовал, что он лишний на мостике. К левому борту парохода подходил буксир, и лоцман спустился на палубу. Через минуту из заснеженного пространства по корме донеслось три прощальных гудка…
В 23 часа 10 минут «Ока» вышла из порта на внешний рейд.
— Радиограмма, Вячеслав Семенович! — радист держал бланк в руке, словно не решаясь положить на стол.
— Что-нибудь срочное?
— Да… не знаю… Капитан порта просит сообщить фамилию Вертинского, то есть матроса, который спас грузчика. И поздравляет нас с Новым годом.
— Хорошо, — сказал Шубин.
И только сейчас почувствовал, как велико было напряжение, которое сковывало каждый его мускул, пока он вел судно по малознакомому фарватеру.
«Ладно, хоть рисковать пришлось ради Вертинского, почему не рискнуть ради хорошего парня», — удовлетворенно подумал Шубин и тут же поймал себя на мысли: собственно, рисковал он вовсе не ради Вертинского… А только ради того, чтобы послушно отойти от причала тридцать первого декабря.
И риск был неоправданно велик.
Эта мысль показалась Шубину неприятной: она содержала слишком много условности и маловато здравого смысла. Она не отвечала задаче дня.
Во всяком случае, эта условность уже многие годы была знакома Шубину — и все-таки привыкнуть к ней он не смог. Эта условность была неприятна ему, ибо не стоила ни риска, ни человеческих нервов.
А впереди невидимо стелилась многомильная дорога «Оки». Она стелилась тонкой карандашной линией на штурманской карте, бессонными ночами, нервами на пределе, томительным ожиданием встреч с берегом.
Невидимой дорогой расстилался перед «Окой» новый моряцкий год…
