– Ну, нет, – не согласился Гольштейн. – Первая реакция будет, без малейшего сомнения, отрицательной. Но узнав о том, что мы интересуемся этим портом для долгосрочной базы своего военного флота, они просмотрят все варианты и, в конечном результате, посчитают его для себя невыгодным. Им нужен выход железнодорожной магистрали к Желтому морю, об этом они уже говорили с Ли Хунчжаном, и хоть и не получили согласия, но от мысли не отказались. Шаньдун для них совершенно неудобен, он слишком далеко. Это они отлично понимают и настаивать на нем не станут.
– А хватит ли у нас сил занять этот порт? – воззрился на графа Шлиффена доктор Хассе.
– Безусловно, – высокомерно улыбнулся Шлиффен. – Мы имеем в китайских водах вполне боеспособную эскадру с приданным ей десантом. Дополнительно можно будет послать еще эскадру в несколько броненосцев, командование над которой поручить адмиралу принцу Генриху Прусскому. Согласно рапортов адмирала Тирпица мы остро нуждаемся в базе флота, и именно в Шаньдуне, из-за близости каменного угля. Тирпица не устраивает необходимость пользоваться английскими доками в Гонконге, а в собственном порту мы обустроим судоремонтную базу.
– Но повод? Ведь не можем же мы просто так завести эскадру в Цзяочжоу и захватить его? Существуют же и правила приличия в международных отношениях…, – князь Радолин явно разнервничался и трясущимися руками принялся вытирать запотевшие вдруг очки белоснежным платком.
– О, какой вы по-прежнему наивный юноша, – восхитился барон Гольштейн. – А повод нам предложит господин барон Гейкинг, – и он поощрительно улыбнулся посланнику в Китае.
– Да, я уже обдумал эту проблему, – поспешил продемонстрировать свою предусмотрительность Гейкинг. – Епископ Анцер, глава германской католической миссии в Шаньдуне, жаловался мне, что местное население в последнее время стало весьма недружественно относиться к миссионерам и обращенным в христианскую веру своим соплеменникам. Участились их насильственное удаление из деревень и даже побои. Да вот и сам я, во время путешествия по Хуанхэ, был забросан комьями грязи. Чем же это не повод – месть за оскорбление проводников учения Христова?
– Ну, побои – это еще не повод для ввода войск, – поморщился хозяин дома. – Во всяком случае, недостаточно серьезный повод. Хотя, здесь что-то есть… Подумайте еще. И форсируйте наши усилия. Цзяочжоу до конца года должен быть нашим!
Прощаясь с гостями, барон Гольштейн просил Гейкинга передать свои наилучшие пожелания фон Меллендорфу.
Рутина по-прежнему держала прапорщика Ивашникова в постоянном напряжении. Строевые учения, зубрежка Уставов, разводы караулов, контроль за котловым довольствием, словесность, раз в неделю учебные стрельбы на недалеком полигоне в узкой лощине с темными поясными мишенями в полуторастах саженей, все это почти не оставляло времени для прогулок по городу в личине аборигена.
Вынужденно томившийся бездельем полковник Генерального штаба Путята, "момент", как за глаза, с изрядной долей зависти и уважения называли его офицеры, глядя на академический знак – серебряного орла в лавровом венке несколько раз присутствовал на проводимых Ивашниковым занятиях , остался, видимо, не вполне удовлетворенным, а потому и решил преподать ему азы воспитания и обучения солдат. Сын полковника учился в Киевском военном училище и Ивану Ивашникову казалось, что часть не растраченного отцовского чувства полковник уделяет ему.
– Вся известная нам история цивилизаций – это нескончаемая цепь войн, уютно устроившись на софе с пепельницей на колене и чашкой кофе в руке говорил полковник Путята, – поэтому постоянное их ожидание и неустанная подготовка к ним наложили свой отпечаток на психологию человека.
Прапорщика Ивашникова одолевал зуд более интересно провести вечер, но и лестно было, что ему уделяет внимание этот пожилой, далеко за сорок, бывалый полковник, и к тому же удерживало желание самому набраться ума-разума, расти как офицеру-воспитателю, иметь собственный багаж знаний в такой важной отрасли, как военная педагогика и психология.
