Он писал, что ребенком рос в любви и заботе близких и платил им за это своей любовью. Но с того времени, как он встретил Люсю, для него перестали существовать иные чувства, кроме любви к ней. Наверно, это старомодно и смешно, но он, как бывает только в рыцарских романах, полюбив ее однажды, никого другого не смог полюбить, и, видимо, его сердце будет предано ей до его последнего дня. Он был отвергнут ею не один раз, но это только укрепляло его в любовном чувстве, показывало, что он должен стараться завоевать свою Даму, стать достойным того, чтоб ее душа открылась ему. Проходили годы, он порой отчаивался и пытался забыть ее, пробовал отношения с другой – очень достойной женщиной, родившей ему сына. Но его сердце всегда и целиком принадлежало только Люсе, оно было пусто для иных чувств. Видимо, поэтому и отношения с сыном и его матерью у него не сложились.
Судьба же подарила ему новый шанс уже на склоне жизни, много лет спустя, и он не мог им не воспользоваться. Пусть не так, как мечтал в молодости, пусть они стали просто соседями по квартире, но он мог быть рядом со своей любовью, дышать с ней одним воздухом, делить бытовые заботы и проблемы с ней, его Прекрасной дамой. Это был их мир и только их. Не обошлось без проблем, обид, даже разочарований, но всё равно каждый вечер он ложился спать с благодарностью судьбе за это свое счастье. Он писал, что у любой розы есть не только красота лепестков и чудесный аромат, но и шипы, которые могут колоть и царапать очень больно, как бы аккуратно и бережно вы ее ни брали, однако она от этого не перестает быть самым прекрасным цветком на свете… Он писал это письмо, зная, что ему немного осталось жить на этом свете, и благодарил Люсю за то, что имел счастье ее любить.
Таких трогательных строк никто из нас, читавших, не видел никогда в жизни и не представлял, что в наше современное время человек мог так любить, пронеся свое чувство незапятнанным через времена доносов и репрессий, через войну и голод… Искренний и чистый человек жил рядом с нами, а мы этого не замечали.
После его смерти болезни Люси сильно обострились. Она жила теперь в обеих комнатах, но спала только на постели Анатолия Александровича. Стала подбирать бездомных кошек и собак и кормить их, а в квартиру приносила всякий хлам с ближайшей помойки. Игорь уговаривал ее не делать этого, а она отвечала, что это для Анатолия, что она тоже хочет творить добрые дела. Когда ситуация становилась невыносимой от вони кошек и лая собак в квартире, соседи жаловались в ЖЭК, а также на агрессивность и неадекватность Люси при попытках с ней поговорить. Игорю приходилось в таких случаях приезжать и разбираться, порой даже помещать сестру принудительно на лечение в психдиспансер, а животных забирала санэпидемстанция. Ему очень было всё это тяжело, тяжело до слез, он вспоминал при этом Ольгу Николаевну и ее завет не бросать Люсю, но по-другому поступить в этой ситуации было невозможно. Люся, подлечившись, становилась спокойной и приветливой, как бы начинала жизнь сначала в своей убранной и покрашенной свежей краской квартире. Но ее хватало примерно на полгода. А потом опять жалобы, бездомные животные, жившие в большой комнате под завалами ненужных вещей с помойки, горы которых поднимались выше пояса человека. Лишь узенькая тропинка вела от входа мимо горы хлама к балкону. И опять психдиспансер, живодеры и уборщики с контейнером. Игорь очень от этого страдал, но ничего не мог изменить.
Когда Андрейка перешел в четвертый класс, то его астма стала заметно ослабевать. А может, это мы научились в какой-то мере ею управлять за эти годы. Но вдруг ни с того ни с сего болезнь опять усилилась. Еще у него появился тик на лице – дергался глаз, и мальчик стал как-то странно «рыкать» время от времени, особенно когда волновался. Лена показывала его врачам, но никто не мог понять, в чем дело. Решили, что это у него возрастное и от больших нагрузок в школе. Лена работала не в той школе, где он учился, а в другой, в двух остановках автобуса от дома, и я давно уже не провожала и не забирала Андрея: он был большой, справлялся сам и, как все мальчики, не любил опеки взрослых. Он приходил с уроков не сразу, сначала играл с одноклассниками, как он рассказывал. Мы были рады, что у него есть друзья в школе, жаль только, что часто его школьная форма была после этих игр грязной, даже на спине. Я, конечно, ее чистила, но удивлялась: как можно спину-то испачкать? Что это за игры такие? Андрей отвечал на мои вопросы что-то неразборчивое.
В конце весны Лена как-то пошла на родительское собрание к нему в школу и разговорилась в раздевалке со школьной уборщицей. Она то ли и в Лениной школе убиралась, то ли ее ребенок там учился, я не знаю. Но они друг другу обрадовались, и завязался разговор. Узнав, который мальчик наш, женщина просто всплеснула руками:
– Боже мой, его один так бьет, так бьет после школы! Я того много раз ругала и даже хотела к директору идти. Вы уж разберитесь!
