Одинокий старый кедр на мгновение повис над горой, а затем тяжело рухнул, разметав по снегу поломанные сучья и оголенные узловатые корни. Снег вокруг котлована почернел и осел, волной выбило стекла в ближайших домишках.
Первыми у еще дымившегося котлована были Степанов и Наташа. К ним, утопая в снегу, размахивая шапками и что-то выкрикивая, со всех сторон бежали приискатели.
— Ох, и большое дело сделали, Петрович! Глазам не верится! — выдохнул, остановившись у края котлована, старший Кравченко.
— Оправдались расчеты? — не добежав до темной, глубокой выемки, кричал Рудаков.
— Смотрите сами, — ответила Наташа, протягивая руку в сторону горы. — По расчету порода влево размещалась — там она и лежит. Мы на этом взрыве тысячи трудодней выгадали.
— Не зря, выходит, взрывчатку возили! Башковитый ты мужик, Петрович, башковитый! — вслух размышлял старший Кравченко.
Только одни Иптешевы не побежали к котловану. Старик в момент взрыва упал в снег и долго не поднимал головы. Федот еле поставил на ноги дрожащего отца и весело сказал:
— Стой, батя, не бойся, шайтана больше нет. Я сам видел, как от него остался один дым.
Вдоль потонувшей в снегу поселковой улицы в сторону Медвежьей горы ехал Степанов. Он сам управлял Серком и поминутно раскланивался со встречными приискателями. Легкая кошевка подпрыгивала на ухабах, летящий из-под копыт снег серебрил собачью доху седока.
Сегодня предстояло заложить главную штольню Медвежьего рудника. Но событие, которого давно ждал Степанов, сейчас не волновало, не радовало его. Он был мрачен. Опустив вожжи, Степанов закрыл глаза и сразу задремал, бессонная ночь брала свое.
Очнулся Виталий Петрович от крика:
— Держи правее, правее!
Смахнув с лица мокрый снег, он успел заметить пихтачевского Гнедка, спорой рысью пролетевшего мимо. Кто ехал, разобрать было нельзя: туча снега поглотила санки.
Встреча эта напомнила о вчерашнем заседании партийного бюро, и на сердце легла тяжесть. Чувство душевного трепета, с которым он всегда приходил на любое партийное собрание, переросло после слов Рудакова «поговорим на партийном языке» в неприятное предчувствие. Дальнейший ход заседания бюро подтвердил его опасения.
Коммунисты, особенно Турбин и Бушуев, говорили резко, были беспощадны к «удельному князю всея тайги», как назвал Степанова Рудаков. Люди, беспрекословно подчинявшиеся Степанову на работе, здесь, в партийном доме, говорили ему в глаза о его грубости и нетерпимости к критическим советам, пренебрежении к старателям. Заявление Пихтачева по частному вопросу об артели оказалось скальпелем, вскрывшим у Степанова гнойничок, о котором сам Виталий Петрович даже не подозревал.
Но, как всякий больной в момент операции, Степанов ощущал боль и меньше всего думал о ее целебных последствиях — горячо доказывал свою правоту, говорил, что иначе он поступать не мог. Признав, что перегнул с артелью, Виталий Петрович в заключение сказал, что критиковать все же легче, чем работать.
Рудаков ответил ему, что начальника прииска критикуют для того, чтобы легче работалось.
Пытаясь рассуждать, Степанов видел, что выступавшие были по-своему правы и, будучи на их месте, он вернее всего поступал бы так же. Но он никак не мог примириться с выступлением Пихтачева.
Тот в пылу острой полемики о судьбах артели не смог возразить Степанову по существу и перевел спор на личную почву.
Пихтачев сказал, что на фронте проливал свою кровь за старателей, за сохранение своей артели и она дорога ему, как сама жизнь; Степанов же наскакивает на артель потому, что не защищал ее, как Пихтачев, своей грудью, она не дорога ему и он решил ее угробить. Пусть начальник прииска лучше по-хорошему оставит артель в покое, иначе Пихтачев найдет защиту в другом месте. Пихтачеву нечего бояться, его родословная чиста, как росинка, а вот к Степанову нужно присмотреться получше, говорят, яблоко от яблони недалеко падает…
Рудаков прервал председателя артели: сын за отца не ответчик — и этим сразу же осадил Павла Алексеевича.
Пихтачев еще хорохорился, что-то говорил о притуплении бдительности, международном империализме и его агентуре и, окончательно потеряв нить, замолчал, с надеждой посмотрев на Плюща.
Обличительную речь председателя артели подготовил маркшейдер. Плющ не мог забыть заседания партийного бюро, на котором ему объявили выговор за махинации с сеном и дровами, запомнил возмущенные выступления Степанова и Рудакова. Тогда они действовали вместе, теперь Плющ задумал столкнуть их лбами, и на это было рассчитано выступление Пихтачева.
Борис Робертович, поняв по возмущенным репликам и негодующему шуму настроение коммунистов, сразу перестроился и, несмотря на сговор с Пихтачевым, выступать в поддержку его не стал. Не желая раскрывать своих карт, он даже бросил реплику по окончании выступления Павла Алексеевича: «Бред какой-то!»
