В тайниках памяти полностью

Знаю, ты со мной не согласишься: для тебя наша культурная двойственность всегда была истинным жизненным пространством, прибежищем, которое мы должны были обживать как можно старательнее, раз уж мы взвалили на себя это непосильное бремя; мы, бастарды цивилизации, бастарды из бастардов, родившиеся от насилия, которое совершила над нашей родной историей чужая, враждебная история. Только вот боюсь, то, что ты называешь двойственностью, – лишь маскировка саморазрушения. Знаю: ты сочтешь, что я изменился, ведь я всегда говорил, что величие писателя не зависит от места, где он пишет, и, если писателю есть что сказать, он может высказываться где угодно. Я и сейчас так думаю. Но теперь мне кажется, что писатель не везде находит, что именно ему нужно сказать. Писать можно всюду. Но не везде можно осознать, о чем ты действительно должен написать. Я понял это, когда читал книгу Элимана.

Где бы ты ни был, Файе, надеюсь, ты нашел то, чего не искал. Уверен, это будет прекрасно. Не забудь прислать мне рукопись. Скоро ты получишь мой новый адрес. Шлю тебе привет из своего колодца, друг, и приветствую своего спасителя, который, возможно, станет и твоим: да здравствует Элиман, да здравствует его чертова книга!

Мусимбва

К тому времени, когда я дочитал письмо, мой кофе остыл. Я как наяву видел Мусимбву, который в одиночестве сидит в недостроенном колодце. И дал себе слово написать ему, когда все закончится. Не для того, чтобы поспорить с ним, а просто чтобы сказать, что его решение – глупое, безумное, радикальное и мужественное. Этим письмом Мусимбва бросил мне вызов. Вот каким я был, говорил он, и вот что сделала со мной эта книга. Теперь твоя очередь: покажи, на что ты способен. Я сел в машину и поехал дальше.

В нескольких километрах от Фатика я свернул на юго-запад и двинулся в сердце региона Сине. Узкая дорога, вымощенная латеритом, вела в древнее королевство сереров. Недалеко отсюда находилась деревня моих родителей, которая была также и моей африканской колыбелью. На обратном пути, решил я, заеду повидаться с родственниками, которые еще живут там.

С трудом пробираясь по узкой дороге, я задавался вопросом: что же такое могло быть написано давным-давно, чтобы сегодня я отправился в деревню Элимана, расположенную по соседству с моей; в деревню, откуда, быть может, вышел «Лабиринт бесчеловечности», который я открыл для себя далеко отсюда, как мы открываем для себя нечто важное; важное не потому, что ему предстоит сыграть свою роль в нашем будущем, а потому, что оно уже играет эту роль, более того: играло ее всегда, еще до нашей с ним встречи, а быть может, еще до нашего рождения, как если бы оно ждало нас и притянуло к себе. Да, именно такое чувство владело мной в ту ночь, когда я прочел «Лабиринт бесчеловечности», когда освободился из паутины Матушки-Паучихи. С тех пор эта книга всегда при мне. Она вела меня за собой через горы и пропасти, через пространство и время, к мертвым и к выжившим. И вот мы с ней явились (или вернулись) в край моих предков.

Дети, мужчины, женщины… На ослах, на лошадях, в телегах, на мотоциклах, с тазом или соломенной шляпой на голове… Они сходили с дороги, останавливались и смотрели, как я проезжаю; некоторые поднимали руку в знак приветствия, но большинство сохраняли стоическое бесстрастие. На выезде из деревень за мной увязывались собаки, порой игривые, порой агрессивные. Небольшие делянки, засаженные арахисом, отмежевывали от пастбищ, где бродили редкие овцы, которых еще не загнали на ночь домой, кучи сухих веток.