Но больше прославляли императора. В национальном гимне Японии «Кими гае» говорилось, что император будет жить до скончания веков. Он вечен, как камень, о который разбиваются морские волны, как зеленый мох, растущий на нем…
И вот подошел крах божественных устоев императора. Советские войска громят его верноподданных, подходят к столице Маньчжоу-Го.
Всю ночь с 13 на 14 августа высший совет решал, как поступить императору. В полдень Хирохито объявил свою высочайшую волю о принятии Потсдамской декларации, а вечером выступил по радио.
«…Я, приняв во внимание положение во всем мире и нынешнее состояние империи и желая чрезвычайным путем урегулировать обстановку, объявляю моим преданным и благочестивым верноподданным следующее. Я приказал имперскому правительству известить Америку, Китай и Советский Союз о принятии совместной декларации… Я знаю истинные чувства верноподданных, но при нынешнем положении вещей должен стерпеть то, что нестерпимо, и вынести то, что невыносимо…»
Ночью покончили с собой военный министр Анами, бывший премьер-министр Коноэ и другие генералы. А на следующий день у императорского дворца началось массовое совершение харакири офицерами разных рангов и служб…
Глава восемнадцатая
Большой Хинган…
Много говорили о нем солдаты и офицеры, строили разные предположения: сможет ли преодолеть его полк со своей боевой техникой?
Раскрылся Хинган не сразу. Грунтовая дорога долго петляла по низинам и холмам, поднималась в горы, в лощинах журчали ручьи, зеленели поросшие ряской болотца. Но все круче и круче становился подъем, все непроходимее дорога.
Офицеры ехали верхом на трофейных лошадях. Арышев восседал на гладкой кобылице рыжей масти, Быков – на гнедом мерине. Илья Васильевич с непривычки кренился вперед, неуклюже подпрыгивал в седле, когда лошадь переходила на рысь.
Вдали, подпирая синее небо, громоздились каменистые скалы. А над ними, в лучах полуденного солнца, дремали белесые тучи, бросая на лесистые склоны темные расплывчатые тени…
Сутки назад по этому пути ушел один из полков бригады Хирота. Наши дозоры передавали, что японцы двигались где-то далеко и ничем, кроме следов, – костей сушеной рыбы, консервных банок – о себе не напоминали.
…Первый батальон, шедший в голове колонны, поднялся на небольшую гряду. Перевалив ее, дорога опустилась в ущелье, подвела к бурной речке, через которую не было моста. Солдатам пришлось снимать обувь, брюки и переходить вброд горный поток. Повозки заливало водой. Чтобы не замочить вещи, боеприпасы, бойцы переносили их на руках…
До гребня высокого отрога оставалось рукой подать, но подъем был крут. Арышев слез с лошади, взял под уздцы. Монгольские кони, тащившие повозки, падали на колени и с помощью солдат взбирались на кручи. У самого гребня дорога прижалась к скале над глубоким обрывом. Бронебойщики осторожно провели своих коней. А пулеметчикам не повезло. Ездовой одной повозки хлестнул остановившихся лошадей, те рванули в сторону – колеса сорвались со скалы, и повозка, груженная боеприпасами, полетела в пропасть, увлекая за собой дико ржащих лошадей.
После этого случая солдаты не оставляли на произвол ни одной повозки, пушки, машины. Помогали друг другу взбираться на кручи. А узкие опасные места расширяли с помощью взрывчатки…
И вот батальон на гребне перевала. Гребень был вымощен неровными глыбами, местами поросшими зеленым мхом. Некоторые камни, будто обрызганные известью, пестрели от птичьего помета.
– Какая высочина! Аж дух захватывает, – дивился Вавилов. – А тучи-то хоть рукой доставай!
Неподалеку со скал поднялись две большие птицы.
– Смотрите – орлы! – закричал Степной. – Вот где они живут – не доберешься.
– А мы вот добрались! – сказал Данилов.
– Какая красотища! Какой обзор! – восхищался Веселов. – Километров на сто кругом все видно.
«Велик же ты, батюшка Хинган! – размышлял Арышев. – На сотни километров разбросал свои руки и ноги – кряжи, отроги и гряды. Сколько отважных путников видел ты на своем веку! Может, когда-то здесь проходили и наши деды, возвращаясь от павших твердынь Порт-Артура! А свет какой: дымчатый, сиреневый, синий. Синегорье. Точно, Синегорье».
«Сколько еще таких перевалов впереди? – думал Сидоров. – Одолеем ли? Должны!»
Тяжел был подъем, но и спуск оказался нелегким. Повозки и пушки притормаживали с помощью толстых ваг, вставленных в колеса. А машины опускали на тросах.
Пока полк скатывался в ущелье, скрылись очертания гор. В небе низко стояли звезды, как в морозную ночь… Путь солдатам преградил бурный поток, который вброд переходить было опасно.
Подъехал командир полка. Посовещавшись с офицерами, Миронов приказал сделать привал на ночевку, а саперам – соорудить к утру переправу.
