Вчера во время обеда, когда все собрались за столом, машинист вдруг словно впервые увидел, что его дочь Алевтина стала совсем взрослой девушкой. Посадили ее рядом с гостем, и, как посмотрели мать с отцом со стороны, так у обоих екнуло сердце: ни дать ни взять жених и невеста. Угощая практиканта, незаметно приглядывались к нему. Кажется, хороший парнишка, ест с аппетитом, не болтает лишнего, говорит учтиво, на Альку не пялит глаза, видать, не ветер у него в голове. Толком отвечает на вопросы старших, рассказывает про отца и брата Андрея, словом, про все, что спрашивают. Взгляд у парня добрый, приветливый. Он все время улыбался, показывая крепкие белые зубы.
Алевтина же, опустив глаза, скромно сидела рядом, то поднимала руки на стол, то прятала их, складывая на коленях. Коричневое платье туго обтягивало ей грудь и плечи, как бы подчеркивая этим, что девушка растет не по дням, а по часам. Отцу даже показалось, что Аля, присаживаясь к столу, задела рукой плечо практиканта, отчего тот немного смутился и чуть отодвинул стул.
«Может быть, не следовало при такой взрослой дочери теперь оставлять у себя в доме парней? — подумал машинист. — Кто знает, какой он. Нынче молодежь верткая, вскружит девке голову».
Но ничего изменить было нельзя, так как парень уже был приглашен хозяином, принес в дом свои скромные вещички. Тем более нельзя отказать, что это сын давнишнего приятеля.
«Ладно, — решил машинист про себя. — Все равно завтра уедем в рейс, а там посмотрим. Да и что с того, что дочь выросла в невесты? Не держать же ее век взаперти? Всякому человеку надо жить с людьми, и ее небось не съедят».
Поезд приближался к тому участку пути, где начинался крутой подъем. Паровоз тяжело задышал, закашлялся. Вылетающий из трубы сизый дым почернел, и его густые, клубящиеся тучи отбрасывали на землю плотную тень. По замедленному бегу этой тени стало заметно, как убавилась скорость поезда. Тяжелый состав словно нехотя, с невероятными усилиями вползал на гору. Машинист знал, что приближаются самые трудные двести метров пути.
Туго натянулись сцепления. Вагоны уже не набегали друг на друга, а тащили назад паровоз, который упорно катился вперед, не уступая тупой силе сорока семи вагонов. Казалось, сорок семь увальней взялись за руки, не желая двигаться с места, упирались в землю колесами, а черный железный богатырь пересиливал их, тянул на гору.
На самом крутом месте колеса паровоза забуксовали. Машинист прибавил пару. Из-под колес посыпались искры, задымились рельсы. Паровоз тяжело перевел дыхание, снова закряхтел на всю степь, испуская из своей утробы черный дым.
Николай непрерывно бросал в топку уголь. Жаркое пламя обжигало лицо, ослепляло глаза. Все тело взмокло от пота, нестерпимо болели плечи, дрожали колени от слабости. Ладони словно приросли к лопате, которую нельзя было выпустить из рук ни на минуту. Николаю было страшно не потому, что паровоз буксовал. Страшнее было чувствовать на себе испытующий взгляд машиниста и думать, что делаешь все не так, как нужно. Значит, ты еще щенок, никуда не годишься для трудного дела, грош тебе цена. И ему тоже в этот момент почему-то вспомнилась та минута, когда вчера за столом его задела за плечо своей белой мягкой рукой дочь машиниста Аля и улыбнулась. Вспомнилось ее молодое лицо с большими черными глазами, теплыми и насмешливыми.
— Бросай! Бросай! — крикнул над ухом машинист. — Живее!
Николаю послышалась в этом голосе не то насмешка, не то вызов: «Ну что, брат, тонка кишка? Попробовал нашей работы?»
Частыми сильными взмахами он бросал и бросал уголь в топку. Некогда было вытереть пот с лица. Соленые влажные струйки текли по губам, капали с носа, застилали глаза.
Жарко! Душно!
Рванул куртку, открыл грудь. Оторванная пуговица полетела в топку вместе с углем.
И снова перед его глазами возникла воображаемая картина. Он увидел то, что может произойти завтра. Это будет в доме машиниста, за столом во время обеда. Они сидят все четверо, машинист со смехом рассказывает, как практикант не выдержал экзамена, спасовал, в жена машиниста и Алька смеются до слез и с укором поглядывают на Николая: «Вот вы какие! Простого человеческого дела не умеете делать».
Николаю стало тошно. Жар от топки заливал лицо. Адская духота, можно упасть и не подняться. Над головой вдруг что-то хлопнуло, сильно, как выстрел. В стенку ударила горячая струя, все стало обволакиваться клубами пара.
— Берегись! — закричал Тихон Кузьмич. — Водомерная труба лопнула. Сваришься, сторонись!
Николай хотел было кинуться к машинисту, но путь ему преградила горячая струя. Он отшатнулся. Паровозная будка наполнилась паром. Лицу, глазам и всему телу стало горячо, нестерпимо больно. Дышать было нечем, застучало в висках, кровь хлынула к голове.
— Прижимайся к полу! — кричал откуда-то машинист глухим голосом. — Ложись!
