На торжественном вечере в честь пятнадцатилетия советской кинематографии было много восторгов, аплодисментов, оваций. Но при появлении на сцене героя фильма "Чапаев" зрительный зал Большого театра встал. А нужно заметить, что в то время привычки вставать и приветствовать кого бы то ни было стоя вообще не было. Все это вошло в практику по иным поводам несколькими годами позже, и уже не по поводу того или иного произведения искусства. Я не так тщеславен, чтоб вспоминать об этой стороне успеха фильма "Чапаев" для своего удовольствия. Мне нужно это вспомнить и рассказать потому, что из всех принимавших самое деятельное участие в создании фильма к его тридцатилетию я остался почти один. И скоро некому будет рассказать о том, каким событием явился "Чапаев", какое он имел значение, какой получил отклик в сердцах народа.
Наши современные кино-историки, или во всяком случае значительная часть их, не очень охотно вспоминают о "Чапаеве", который никак не влезает в сочиненную ими схему развития советского киноискусства, а уж если вспоминают, то отбрасывая в сторону его громадный, неповторимый успех и признание у народа, пытаясь уложить все это в формулу: "Для своего времени это была хорошая картина".
В 1935 году я написал статью для сборника "Лицо советского киноактера". Редакторов интересовала моя работа над ролью Чапаева; кончая эту статью, я написал: "...искусство кино поднимется на такую высоту, с которой "Чапаев" будет казаться только пробой пера, только первым опытом работы по методу социалистического реализма".
В общем я был прав, но нужно было пройти двум десяткам лет, чтобы я увидел, что в чем-то и ошибся. Линия "Чапаева" не имела продолжения. Картина не создала направления не потому, что в ней его не было, а потому, что "Чапаеву" нельзя было подражать. Любое внешнее подражание "Чапаеву" было обречено на немедленный провал. "Чапаеву" нужно было следовать, - это значит: создать такой же силы современный сценарий, так же идеально распределить в нем роли между актерами, абсолютно чувствующими материал, зажечь идейнохудожественным содержанием этого сценария весь творческий коллектив и найти для этого нового фильма единственно возможную, годную только на этот единственный случай художественную форму.
Линию "Чапаева" продолжали все те лучшие советские картины, которые были сделаны вдохновенно, бескомпромиссно и поднимались до высокого художественного уровня, пусть они не были похожи на "Чапаева" ни по тематике, ни по стилю, ни по форме. И наоборот, многие картины, поставленные на темы биографии героев
гражданской войны, других деятелей, например фильмы о Котовском, Пархоменко и так далее, были несколько сходны с "Чапаевым" только фабулой.
"Чапаеву" нужно было следовать, а не подражать. А следовать "Чапаеву" - это значит категорически, заранее раз и навсегда отказаться от конъюнктурных соображений и расчетов, как бы выгодны они ни были, какие бы немедленные блага, какое бы немедленное признание они ни сулили. В этом смысле "Чапаев" - картина абсолютно честная, наполненная одной идеей - идеей революции. И это, а не что-нибудь другое, составляло и составляет предмет гордости всех участников "Чапаева".
Казалось, что торжественный вечер пятнадцатилетия советского кино стал кульминацией в расцвете славы и популярности "Чапаева". На деле же было не так. Картина как бы набирала все новую и новую силу и высоту. Не помню точно, когда именно, через сколько времени после премьеры, она начала наконец уступать свое место в кинотеатрах демонстрации других картин, потому что довольно долго почти на всех экранах шел только "Чапаев". Но и после недолгих перерывов "Чапаев" шел снова и снова, и казалось, этому не будет конца. Потом "Чапаев" прорвался через границы Советского Союза и начал свой победный марш за рубежом. Надо напомнить, что в те времена у нас еще не было таких связей с зарубежными странами, какие существуют теперь, и проникнуть за рубеж нашей картине тогда было гораздо труднее, чем теперь.
Естественно, что "Чапаев", с его ясным, совершенно недвусмысленным революционным содержанием не был там желанным гостем и во многие страны так и не попал. Его не знают в Скандинавии, в Голландии, во всех странах Британского содружества, в Латинской Америке. Но еще в 1935 году мы начали получать сведения о том, как проходил он на Балканах, потом во Франции и Италии, в Турции и Китае и наконец в Соединенных Штатах.
В корреспонденции из Нью-Йорка "Правда" 2 марта 1935 года писала:
