Еще до начала акта слышатся звуки гитары и голос Сони, напевающей какую-то мелодию, может быть, "Не искушай" Глинки или что-нибудь в этом роде. Первая же мизансцена, описанная в ремарке Горького, является как бы заявкой на главную тему акта, которой мы дали название "Мужчины и женщины". Мужская и женская компании не только сидят отдельно друг от друга, но и резко контрастируют по настроению. При открытии занавеса в группе мужчин, расположившихся вокруг ковра, уставленного бутылками и закусками, раздается смех, каким обычно реагируют на скабрезный анекдот. Вдали от мужчин, удобно устроившись на разбитой копне сена, тихо разговаривают Калерия, Варвара и Юлия. Они сосредоточены, несколько печальны, в интонациях Калерии есть даже что-то зловещее. Репликой: "Бросьте рассуждать! Это не забавно. Давайте петь..." - Юлия несколько меняет действие первой сцены, но настроение женщин остается по-прежнему элегическим.
Песня "Ты, родная моя матушка...", которую они запевают, пробуждает в Варваре воспоминания детства. Она радостно, удивленно отдается звукам полузабытой, давно не слышанной, но любимой песни и поет, несколько подчеркивая ее народную интонацию. Варвара объясняет свою радость, рассказывая, как ей жилось у матери, среди простых женщин-прачек, которые пели эту песню.
Резким диссонансом врывается в эту сцену голос Басова: "Саша! Дай-ка пива... и портвейна..." - и мгновенно возвращает Варвару из прошлого в настоящее; она невольно сравнивает свою прежнюю жизнь с теперешней и не только становится серьезной, но ее долго сдерживаемая печаль, ее долгие раздумья уже принимают форму определенного протеста. Вот почему появились у нее новые интонации, которые так не нравятся Калерии: "Ты скучно говоришь, Варя! Скучно, как Марья Львовна...". И как крик отчаяния вырвалось у Юлии Филипповны: "Милые мои женщины, плохо мы
живем!". "Да, плохо..., - подхватила Варвара: - ...Не понимаю я этой нашей жизни, жизни культурных людей...". Эти возбужденные, нервные слова - не дамский разговор о тряпках, не вздорные пересуды добрых знакомых, это тема глубокая, болезненная, захватывающая.
Под влиянием взволнованного монолога Варвары Калерия резко, безапелляционно, даже грубо дает ей совет уйти от мужа: "Это такой пошляк, он тебе совершенно лишний...". Юлия Филипповна очень довольна таким оборотом разговора: "Вы очень мило говорите о своем брате...". "...Хотите, я скажу вам что-нибудь такое же и о вашем муже?" - невозмутимо спрашивает Калерия. Юлия Филипповна охотно подхватывает новую тему и сама говорит "кое-что такое" о Суслове.
Сцена приобретает особо интимный характер. Ее можно было бы назвать и охарактеризовать словом "девичник", - так откровенно звучит в ней покаяние Юлии, рассказ о том, как складывалась ее жизнь, жизнь женщины, которая имела несчастье родиться красивой, как виноват перед ней ее муж и как она уродует ему жизнь, как она мстит ему, как она, "взявши лычко, отдавала ремешок".
Интимный разговор женщин прерывает подошедший к ним Шалимов, но он сразу же уходит вместе с Варварой. Брошенная ему вслед реплика Юлии: "...В нем для меня есть что-то нечистое! Должно быть, холодный, как лягушка...", -убеждает нас в том, что действительно ее воображение уже давно приняло слишком однобокое направление. Небольшим монологом Юлии, после которого она и Калерия уходят к реке, завершается первый, экспозиционный кусок третьего действия, но тема этого куска будет развиваться и варьироваться.
Все происходящее между экспозицией акта и появлением Власа и Марьи Львовны нужно лишь для того, чтобы освободить сценическую площадку. Это и следует сделать как можно более случайно и живо: проходит молодежь с музыкальными инструментами. Соня увлекает всех к реке, кататься на лодках. Оттуда доносятся шум и крики. Все, кто еще оставался на сцене, бегут вниз, думая, что случилось несчастье (на самом деле "спасали" упавшую в воду шляпу Двоеточия). Наконец все успокаивается. Слышна только студенческая песня, на фоне которой и происходит сцена Власа и Марьи Львовны.
Оба они предстают здесь в новом свете, совсем не такими, какими мы видели их до сих пор. Власу сейчас не до шуток: он говорит, как человек, решившийся на серьезный и отчаянный шаг. Даже слова любви он произносит медленно, громко, без всякой нежности в голосе. Марья Львовна, пытавшаяся было образумить его, поняв безнадежность этой попытки, теряет всю свою решимость, строгость, неприступность и почти нечеловеческим усилием воли заставляет себя все еще обороняться от бурного натиска Власа.
А он, как одержимый, как загипнотизированный и как гипнотизирующий сам, продолжает говорить, и слова его становятся все более сильными, уверенными: "Вы подняли меня в моих глазах... Я блуждал где-то в сумраке... без дороги и цели... вы научили меня верить в свои силы...". И тогда уже простая мольба звучит в словах Марьи Львовны: "Уйдите, не надо мучить меня! Голубчик! Не надо мучить меня!". Влас делает самый отчаянный, самый рискованный шаг: он
