Или ее стоит отпустить? Позволить ей уйти к Загорскому? Позволить наконец насладиться тем счастьем, что должно было выпасть на их долю, не вмешайся Анатоль, не намекни императору насчет ссылки для Сергея? Он вспомнил о том дне, когда так жестоко повернул судьбу Загорского. Виноват ли он в том, что случилось? Иногда по ночам он не мог уснуть из-за мук совести, которые настигали его бессонными ночами. Он лежал и смотрел на свою жену и раздумывал, возненавидела бы она его за то, как он поступил.
Какой жестокий выбор для него — собственная честь и спокойная совесть или эта женщина, сидевшая сейчас перед ним! Для него этот выбор был очевиден. Пусть даже она будет ненавидеть его после, но зато она всегда будет рядом с ним. Всегда.
— Развод? — повторил Анатоль, словно не расслышав ее в первый раз. — О чем ты говоришь?
— Почему ты не сказал мне, что двоемужество — преступление согласно законам империи? — ответила Марина вопросом на вопрос, снова переходя на интимное «ты». — Почему скрыл это меня?
Анатоль, как мог, пытался удержать себя в руках. Что еще мог поведать ей Загорский за то время, что она была там? Открыл ли ей пути, по которым она могла избавиться от своего второго брака с минимальными потерями для своей репутации? Это были карты в числе козырных в руках Анатоля в этой партии, а теперь он лишался своих козырей одного за другим. Он не уставал благодарить Господа за то, что Марина выросла в Смольном институте, вдали от влияния своего чересчур деятельной маменьки. Вот уж кто сейчас докопался бы до сути их проблем и в мгновение ока решил бы их в свою пользу. Марина же, воспитанная на французских романах, романтичная до невозможности, была наивна и легковерна. По крайней мере, до этого дня она была именно такой с ним. И он предпочел бы, чтобы так и было в дальнейшем.
— Я не хотел беспокоить тебя по этому поводу, — выкрутился из неловкого положения Анатоль. — Что это изменило бы? Только добавило бы тебе повод для очередного беспокойства. А твой покой, твое счастье для меня — самое дорогое, — он протянул руки и взял в плен ее ладони. Марина тут же вывернулась из его рук, и он понял, что это конец, что он теряет ее. Она поднялась с пола и отошла от него подальше, к окну, стала смотреть на проезжающие мимо их особняка экипажи, словно это единственное, что интересовало ее сейчас.
Марина не могла смотреть Анатолю в глаза. Она ехала сюда, в этот дом несколько мгновений назад без малейшего намерения затевать этот разговор, без малейшей мысли о расставании. Всю обратную дорогу из дома Загорских она обдумывала варианты, как можно достойным путем выйти из сложившейся ситуации вкруг них троих — Марины, Анатоля и Сергея. Искала, но не находила, в конце концов смирилась и решилась посетить в ближайшие дни инкогнито какого-либо законника. Она готова была сделать все, чтобы ее жизнь и свобода более не висели на волоске, и Сергею не приходилось любой ценой устранять причины этому положению.
Но когда она увидела особняк Воронина, заметила его в окне, то осознала с ужасающей ясностью, что не хочет покидать карету Загорских, не желает идти к этому человеку. Только не теперь, когда она буквально несколько минут назад была с тем, с кем хотела бы провести остаток своих дней, чью боль она чувствовала, как свою собственную. С тем, кто был способен одним легким касанием пальцев зажечь в ней огонь страсти, пробудить ее для любви, заставить себя почувствовать женщиной. С тем, кто пусть даже на несколько часов заставил ее забыть обо всем на свете. С тем, кого она любила с юношеских лет, и ничто не смогло изменить этого …
Она осознала, что готова отдать многое лишь бы никогда более не покидать той комнаты, откуда она сейчас ехала, никогда не выпускать из своих объятий того мужчину, что оставила сейчас там, за своей спиной. И раз уж ей суждено погубить себя, свою репутацию, то разве не стоит он того? Разве не может она остаться с ним, и гори огнем свет с его осуждением и порицанием? Что ей весь мир, когда она будет рядом с Сергеем?
А Марина хотела быть только с Сергеем. Всегда. И ничто не может этого изменить.
Она повернулась к Анатолю и, вздернув вверх подбородок, глядя прямо ему в глаза, произнесла: