По босым ногам все же сквозило холодным ветерком, и она немного продрогла, обхватила себя руками за плечи, осознав, что идет в одной легкой сорочке, даже не накинув шаль. И почему я без домашних туфель и чулок, вдруг подумалось Марине, но ее рука уже надавила на ручку двери, и та услужливо распахнулась, пропуская Марину в собственную спальню. На удивление, она была хорошо освещена и полна людей. Челядь, стоявшая прямо у двери, что затрудняло Марине проход в комнату — лакеи стояли, потупив головы, а горничные утирали слезы краем передника.
Марине не было видно кровати, ее загораживали спины двух девушек, по косе одной их которых Марина узнала Таню, и широкая мужская спина седовласого мужчины, который, слегка сгорбившись, стоял у кровати. В кресле у камина она увидела полулежащего Анатоля. Он был без мундира в распахнутой рубашке, его волосы были растрепаны, а глаза красны, словно он только что плакал. Он выглядел словно марионетка, у которой ослабили нити, — безвольным и слабым, левая его рука свисала с подлокотника кресла, а ноги были вытянуты вперед.
— Все, что мог, ваше сиятельство… все, что мог, — проговорил седовласый человек, и Марина по голосу опознала в нем господина Арендта. Что он здесь делает? Что делают тут все эти люди в ее комнате и у ее постели?
— Марыся, — вдруг раздалось откуда-то справа от нее, и Марина, повернув голову, увидела Агнешку. Она тоже была в белой сорочке и боса и, что удивило Марину — казалась слегка прозрачной.
— Ты жива, Гнеша! Слава Господу! — воскликнула Марина, но тут Агнешка покачала головой и грустно улыбнулась ей. И тут Марина поняла, почему столько людей набилось сейчас в ее спальню, почему они плачут, и почему Анатоль выглядит таким раздавленным. Она обогнула всех столпившихся у кровати, едва не столкнувшись с доктором, что сейчас отходил к Анатолю, и заглянула в постель. Там на белоснежных подушках лежала она сама — в белой кружевной сорочке, с разметавшимися прядями светлых волос. Неестественно бледная, с заострившимися чертами лица, как это обычно бывает у мертвецов. Таня сейчас складывала ей, той, что лежала в постели, руки на груди, роняя слезы на простыни и на сорочку барыни.
Я умерла, пришло вдруг осознание. Я умерла! А потом Марину захлестнул дикий ужас, разрывающий ее на части, и она закричала во весь голос. Она кричала и кричала, а на нее никто не обращал внимания. Только Агнешка тихо уговаривала ее:
— Тише, милая, тише! Успокойся, ma chere! Тише!
Марина открыла глаза, все еще продолжая свой визг. В комнате было темно, даже свечи не горели, но уже за окном начинало сереть хмурое утро. Она была в Завидово, в своей спальне, и ее сейчас качал в своих руках супруг, прижимая ее голову к своему плечу.
— Тише, это был всего лишь сон, мой ангел. Всего лишь сон, — Анатоль гладил и гладил ее по волосам и плечам, и, в конце концов, Марина смогла успокоиться и выровнять дыхание.
— Мне привиделось, что я умерла, — она ухватилась за его мундир так сильно, что натянула его у мужа на спине. — Умерла, понимаешь?
— Это всего лишь сон, вызванный нервами, — по-прежнему, как ребенку втолковывал ей супруг. — Твое нервное состояние да смерть твоей няньки вызвали его, всего и делов. Забудь о нем!
Марина вдруг уловила только одно слово из его увещеваний, и оно обожгло ее словно огнем.
— Агнешка…? Она..? — и когда Анатоль кивнул ей в ответ, упала опять в его объятия, заливаясь слезами. — Как? Когда?
— Несколько часов назад. Когда я приехал, она уже была мертва. Ее обмыли и положили в гроб. Он сейчас в лакейской, там отец Иоанн. Надеюсь, твоя нянька была нашей веры?
Но Марина уже не слушала его. Она слезла с трудом с постели, придерживая свой небольшой, но уже ощутимо тяжелый живот, позвонила, чтобы ей сменили платье, в котором она спала, на другое, траурное. Анатоль заклинал ее лечь обратно в постель отдохнуть, говорил, что все устроит сам — и погребение, и отпевание, и все остальное, но Марина была неумолима — Агнешка почти всю ее жизнь была рядом с ней (за исключением отроческих лет), даря ей любовь, ласку и заботу. Посему Марина не могла поступить иначе. Единственное, в чем она уступила супругу — не одевать черного платья, а только темно-серое с черным кружевом, ведь траур дворянки по крепостной, пусть даже и няне, не укладывался в его голове.
Марина просидела у гроба с нянечкой почти весь день, так и не допустив, чтобы Леночка увидела даже краем глаза Агнешку, памятуя о просьбе своей няньки. Она смотрела на ее лицо, стараясь отложить в памяти знакомые черты лица, все гладя и гладя сомкнутые на груди руки няньки.
— Я боюсь, Гнеша, как я боюсь, — шептала она, роняя слезы. Такой испуганной, такой одинокой, Марина чувствовала себя впервые, ведь некому ей было открыть свои страхи и горести, никто теперь не погладит по голове и не скажет: «Супакойся, усе утворыцца! [455]». Потом она вспоминала, как уезжала в последний раз из Завидова — не попрощавшись и не простив свою милую верную нянюшку и корила себя за это. Ах, если бы она тогда забрала ее с собой в город! Все могло бы быть тогда совсем иначе!