Хотя, Марина нахмурилась, Анатолю это прекрасно удавалось — он вел свой прежний образ жизни, словно она и не стала нынче ее частью. Верная себе Дуняша как-то оговорилась, прибирая Марину на ночь, что «барин наш опять полюбил теахтр, вернее, даже не теахтр, а…». Она осеклась, конечно, вспомнив, где находится и с кем ведет свои речи, но дело было сделано — Марина прекрасно поняла, что та имела в виду. Правда ли это или нет? Спросить подтверждения было у некого, да и побивалась она узнать правду.
Внезапно кружок Марины неожиданно умолк, заметив, что в их ряды незаметно влился еще один персонаж. Марина повернулась к подошедшему и узнала своего супруга, словно он резко материализовался из ее мыслей. Он поклонился окружающим Марину кавалерам, а потом склонился к Марине.
— Марина Александровна, ваша тетушка… Надобно ехать, — прошептал он ей в ухо, и она вздрогнула.
Они успели приехать к соборованию. При свете многочисленных свечей в руках присутствовавших на церемонии ее родителей и сестер, прислуги дома комната казалась Марине совсем зловещей. Длинные тени пришедших проститься с Софьей Александровной расползлись по стенам, создавая еще больше ощущение чего-то жуткого. Марина пригляделась и вдруг с удивлением обнаружила, что глаза тетушки открыты и неподвижно смотрят в потолок комнаты. Она выглядела неживой, на белоснежной постели, с горящей свечой меж пальцев правой руки.
Внезапно Марина почувствовала, как медленно подгибаются ее ноги, как монотонный голос духовного лица становится все тише. Она протянула руку куда-то в сторону без малейшей надежды опереться на что-либо, и тут же ее рука была прижата локтем стоявшего рядом Анатоля к его боку. При этом ее свеча дернулась, и капли воска попали на мундир ее супруга, испачкав его.
— Ой, я вас совсем забрызгала, — прошептала растерянно Марина.
— Вы можете стоять? — ответил он ей так же шепотом, не обращая внимания на ее слова. — Если вам дурно, то…
Она уже не слышала его слов. Ее глаза закрылись, и он еле успел подхватить ее, прежде чем она рухнула на пол комнаты.
Марина пришла в себя уже в своей (вернее, бывшей) спальне. Она повернула голову и увидела доктора, который, напряженно нахмурив лоб, отчитывал капли, медленно падающие в стакан. Далее у самого окна она заметила силуэт мужа, чернеющий на фоне предрассветной мглы.
— Что же вы, барыня, так неаккуратно? — доктор дал знак Дуняше, маячившей за ее спиной, и та хотела было приподнять Марину, чтобы та приняла лекарство, но Марина сделала упреждающий жест и сама села на постели. — Все по балам да по ужинам. В вашем-то положении. Repos, repos seul![210]
Марина не слушала его более. Она перевела взгляд на Анатоля, который услышав, что она пришла в себя, повернулся от окна и теперь смотрел на нее.
— Tantine…?[211] — еле слышно прошептала она, и Анатоль покачал головой.
— Elle n'est plus.[212]
Марина закрыла лицо руками и горько заплакала при этих страшных словах, выплескивая из себя все ту горечь, то напряжение, что не оставляло ее здесь, в Петербурге. Анатоль сделал знак доктору и горничной, и те удалились прочь. Потом он подошел к Марине, присел рядом с ней на постель и неловко привлек ту в свои объятия, осознав, что та нуждается в его поддержке. Так и сидел с ней почти до самого утра, пока Марина не выплакала всю свою боль и не уснула у него на руках. Лишь тогда Анатоль бережно уложил ее на кровать, пригладил разметавшиеся волосы.
Она была так красива и так печальна даже в своем глубоком сне, что у него сжалось сердце. Он понимал, что Марина мучается нынче не только от очередной потери, что снова случилась в ее жизни. Понимал, что сложившиеся меж ними отношения причиняют боль не только ему, но и ей. Но…
Взгляд Анатоля упал на ее живот. Она спала, надежно защитив его своей ладонью, словно во время ее сна что-то могло причинить вред ребенку, которого она носила.
Дитя Загорского.
Как же Анатоль страдал после своего открытия, что Марина в тягости от другого! Как проклинал их обоих, так жестоко обманувших его! Ведь судя по всему, это произошло после того, как Марина приняла его, Воронина, предложение, а значит, вдвойне велика их вина перед ним. Вдвойне горька его доля теперь…
О, если б она знала, как часто он думал над тем, что вдруг у нее случится выкидыш! Если б знала, как часто представлял себе, что из имения приходит письмо, в котором ему сообщают, что барыня упала, заболела или по другим причинам скинула это дитя, зачатое в грехе! Она бы возненавидела тогда его так, как он ненавидел себя в такие моменты, и Анатоль не стал бы осуждать ее за эту ненависть. Но как было отрадно представлять себе то, что могло бы быть, не будь этого ребенка.
