— Я пока слишком зол на нее. Я напишу к ней после, из столицы, — он взял ее ладони в свои и ласково коснулся губами сначала одной руки, потом другой. — Вы ведь позаботитесь о ней, пока она не выправится? А впрочем, к чему я — разве мой ангел может иначе? Вы ведь уже там, в конюшне, простили ее.
— А разве можно иначе? — ответила его же словами Марина. Он ничего не ответил, и она в который раз почувствовала себя неуютно. Он мог — она знала это сердцем. Если уж Анатоль был чем-то обижен или оскорблен, требовалось немало времени, чтобы он забыл свои обиды.
Анатоль в последний раз поцеловал ее щеки и легко коснулся губами ее губ, мимолетно и нежно. Потом шепнул еле слышно: «Я напишу к вам всенепременно» и вышел вон. Марина же, немного посидев в наступившей тишине, в задумчивости гладя себя по животу, позвонила и, справившись о своей золовке, приказала Игнату, чтобы приготовили корпии, бинтов и ее корзину с мазями, а после, аккуратно ступая вверх по лестнице, переваливаясь словно утка, поднялась в мезонин, в детские комнаты, где недавно разместили Катиш.
Ее золовка лежала на животе и горько плакала в подушку. Она была по-прежнему одета в полурастегнутое на спине платье, ее сорочка была в крови. Марина знала уже от слуг, что Катиш выгнала всех вон и не позволила ни раздеть себя, ни обработать раны.
Марина подошла к золовке и легко тронула ее за плечо.
— Позвольте горничным помочь вам раздеться, а после я взгляну на вашу спину, — мягко сказала она сестре Анатоля. Та лишь раздраженно повела плечом, скидывая ладонь невестки, даже не повернув к той лицо.
— Я не буду ничего делать, пока не придет мой брат и не принесет свои извинения за то, что так обошелся со мной, — буркнула Катиш.
— Вы виноваты друг перед другом в равной степени, но ваша вина первостепенна, да и по возрасту вам следует первой просить о прощении, а не вашему брату, — напомнила Марина. — Но это возможно отныне лишь в письме, ибо Анатоль отбыл недавно в столицу по приказу государя.
Катиш резко повернулась к ней.
— Этого не может быть! Вы лжете!
— Сожалею, но это так, — с сочувствием в голосе произнесла Марина. — А теперь, когда мы это выяснили, не будете ли вы столь любезны все-таки позволить нам снять с вас одежду и осмотреть ваши раны? Вы ведь не хотите сгореть от Антонова огня[222], ведь так?
И Катиш смирилась. Горничные помогли ей раздеться, а Марина промыла ее раны и забинтовала, нанеся предварительно на спину лечебную мазь.
— Ну, вот и все, — сказала она после всех процедур, убирая склянку с мазью в свою корзину. — Правда, несколько ночей вам придется спать на животе, но я думаю, это будет терпимо. Уверена, даже малейшего шрамика не останется после этого.
Катиш отошла от нее подальше и скрестила руки на груди, вздернув вверх подбородок, всем своим видом показывая невестке, что ее помощь ничуть не изменила отношения к ней.
— Это только ваша вина, что все так случилось: и порка, и все остальное, — прошипела Катиш. Марина же пожала плечами и передала корзину стоявшей рядом Дуняше, помогавшей ей недавно. Ее золовка же не унималась. — Вы, вы и только вы. Я ненавижу вас!
— Ваше право, — согласилась Марина, поднимаясь с постели. — Доброй вам ночи.
С того дня между ними установилось холодная вежливая отстраненность. Они общались только по необходимости, вызванной проживанием в одном доме. Даже слуги, чувствуя возникшую в усадьбе напряженность, старались как можно тише выполнять свои обязанности.
Меж тем подходила Масличная неделя. Из Петербурга пришло письмо от Анатоля, в котором он просил прислать сестру на праздники перед Великим постом. Видимо, несколько недель, проведенные вдали от Катиш и ее слезные письма сделали свое дело, и его сердце смягчилось. Марине же лично он написал всего несколько строк, мол, скучаю, но приехать не могу — человек своего рода подневольный. Остальное занимали указания по хозяйским делам. Словно, и не было меж ними того примирения, подумалось Марине, словно, они по-прежнему чужие друг другу.
Наступил Великий пост. Приближалось пора для Марины разрешиться от тягости. Ее живот, бывший до последнего времени, небольшим и аккуратным, вдруг начал увеличиваться, как на дрожжах. Нянечка только головой качала: «Ишь, как в рост-то пошел». Марина, замечая такие изменения в своем теле, стала чувствовать себя грузной и неуклюжей, ей казалось, что она навсегда останется такой большой. От этого у нее портилось настроение и появилось то, что она никогда ранее не замечала в себе — какая-то странная плаксивость. Она уже как можно скорее хотела наконец-то разрешиться, чтобы стать как раньше стройной и грациозной, чтобы обрести прежнюю легкость походки. Но Господь, видимо, рассудил иначе, и уж миновали сроки, что вывела Агнешка, а Марина все носила.
— Ну, когда же уже? Когда?! — почти кричала Марина няньке, а та только гладила ее по плечам и волосам и приговаривала:
— Знать не срок еще дитю на свет появляться, не срок. Да и на руку на это только — дольше проносишь, меньше языков болтать будут.
