— Не стоит его корить, прошу тебя, не сейчас. Мы все равно хотели разрушить флигель и поставить новый. Дворовые не дадут огню перекинуться на другие постройки, я расставил их вкруг огня.
Жюли покачала головой. Ее глаза были прикованы к Загорскому, что стоял чуть ли не в огне. Со своего места она отчетливо видела, как он достает из папки рисунок, долго смотрит на него, словно вбирая по крупицам в свою память мельчайшую деталь из нарисованного, а потом кидает бумагу в огонь на растерзание тому. Иногда он проводил по рисунку пальцами, будто гладил ласково. Но было неизменно одно — один за другим многочисленные рисунки из папки отправлялись прямо в огонь, пожирающий их.
Юленька заметила слезы на лице Загорского и вдруг зачем-то, сама не зная отчего, метнулась к нему. Арсеньев же вцепился в ее руку и удержал ее.
— Не надо, дорогая, не ходи к нему сейчас, — Павел взял ее за руки и прижал к себе. — Не стоит его сейчас трогать. Я даже не уверен, что он сейчас осознает, что не один тут.
Жюли уткнулась лицом в рубашку мужа, скрывая собственные слезы, а тот гладил ее по голове. Им обоим было до слез жаль человека, который сейчас так безжалостно уничтожал все, что связывало его с далеким прошлым, в котором он был так счастлив.
Павел видел, как тяжело сейчас его другу, и с горечью понимал, что не в силах ему помочь ничем. Как и тогда, когда Загорский узнал о смерти своих родных. Только теперь было все гораздо хуже. Потерянное будет вечно у того перед глазами, и не в воспоминаниях, а наяву. Как при этом могут затянуться эти страшные раны?
Так Арсеньевы и стояли, наблюдая за огнем и мужчиной, уничтожающим рисунки, созданными его рукой. Затем, когда папка опустела, Загорский бросил и ее в огонь, а после развернулся и направился к дому, мимо них, даже не поворачивая к ним головы, словно ничего не видя рядом с собой. И Павел поразился пустоте, которую заметил в глазах друга, и ужаснулся ей. Нет, решил он, сейчас будет все гораздо страшнее, чем тогда.
— Господи, дай рабу Твоему Сергею сил забыть, дай ему сил пережить все это, — прошептал Арсеньев, а его жена повторила вслед за ним молитву, только меняя в ней мужское имя на женское, ибо и той, что была упомянута в ее мольбе, нужна была сейчас помощь свыше.
Марина проплакала все время, что была в пути из Киреевки в Петербург. Слезы катились и катились из ее глаз, и она все никак не могла успокоиться. В памяти то и дело возникала одинокая фигура на фоне окна. Как были широко развернуты плечи, стремясь показать, что их хозяин спокоен и хладнокровен в этот момент… Но даже со своего места она видела, как бешено бьется венка у него на виске, как слегка трясутся сжатые за спиной ладони.
Марина приложила платок к губам, чтобы заглушить горестный вскрик, который чуть было не сорвался с ее губ. За что, Господи? За что такое горе — жить розно с любимым человеком, которому она должна была принадлежать и телом, и духом, но которого отныне она не имеет права даже коснуться.
Она была благодарна Сергею за то, что не произнес ни единого упрека в ее адрес, не попенял ей, что она не обратилась к его деду сразу же, как получила страшное известие. Она бы просто не вынесла этих горьких правдивых слов, сказанных прямо в лицо.
Она сама виновата во всем. Ей действительно надо было пойти к старому князю, а не спешить так отчаянно под венец с Ворониным. Ведь у нее сохранились письма Сергея, в которых он признает ее своей супругой, вспоминает о дне их венчания. Чем не доказательства ее слов? Сейчас бы Марина тогда жила бы в Загорском, растила бы ребенка Сергея, встретила бы его, как жена, по возвращении. Как бы счастливы они были бы сейчас…
«…Будет у тебя два мужа, дорогая…», сказала тогда старая цыганка и не ошиблась. Ведь Марина действительно была сейчас замужем за обоими. От этой мысли у нее кругом пошла голова. Как все запуталось в клубок! Можно ли выйти из этой ситуации, не поправ ничьей репутации, избежав скандала? «Я сам решу этот вопрос», вспомнила она слова Загорского. Она так ничего не смогла спросить у него, так и не поговорила с ним, такой растерянной и расстроенной была в тот момент. А так много хотелось ему сказать!
Марина по приезде в столичный дом сразу же прошла к себе и заперлась в своих покоях, не вызвав к себе со временем, как обычно это делала, ключницу и дворецкого. Слуги сначала не придали этому значению, но затем, когда день стал клониться к вечеру, заволновались непривычному поведению барыни. Им было не по себе от доносившихся из-за закрытой двери звуков приглушенных рыданий, ведь графиня редко была расстроена за прошедшие три года, что была хозяйкой в этом доме. Всегда приветливая, всегда улыбчивая. А тут — слезы.
Расспросили кучера и гайдуков. Может, что в деревне случилось? Здорова ли маленькая барышня? Но те лишь качали головами — все в порядке было, когда уезжали, хотя барыня уехала из Завидово уже грустная донельзя.
