— Умоляю, Анатоль, она мне очень дорога. Быть может, я застану только последние минуты, — Марина осеклась, настолько больно стало ей при этих словах. — Я привязана к ней безмерно. Она мне… она мне, как мать!
— Ne divaguer, ma chere! Mere![453] О чем вы?! Я запрещаю вам ехать. И кончено об этом!
Он произнес эти слова таким тоном, что Марина поняла — спорить с ним бессмысленно. Начни она настаивать, он прикажет челяди распрячь коней и убрать карету в сарай, и они подчинятся, ведь это его слуги прежде всего. Он тут хозяин. Ему принадлежит здесь, в этом доме и на этом дворе, все до последнего гвоздя. Даже она, Марина. И тут она горько заплакала от бессилия и горя, что терзали ее нынче. Неужели ей даже не суждено сказать последнее прости человеку, что всегда был близок ей, что всегда был на ее стороне, независимо от того, права ли она была или нет?
Но тут Анатоль наклонился к ней вглубь кареты и стер аккуратно кончиками пальцев слезы, струящиеся по ее щекам. Потом поправил полость на ее коленях, чтобы не было щелей, откуда мог бы дуть холодный ветер.
— Езжай, раз тебе так важно, — тихо сказал он. — Только береги себя и наше дитя, обещаешь?
Марина схватила эту большую мужскую ладонь в кожаной перчатке и прижалась к ней губами в порыве благодарности. А потом задержала его на мгновение перед тем, как он затворил дверцу кареты.
— Едем со мной! Я боюсь ехать туда одна, — прошептала она. — J'ai peur, Anatole, j'ai peur[454]…
Но ее муж лишь покачал головой, отказываясь ехать с ней в Завидово.
— Я не могу, ты же знаешь. У меня много дел здесь, в Петербурге. Да и как оставить Катиш одну? Я буду ждать тебя здесь и, когда ты вернешься, помогу тебе справиться со всеми твоими страхами.
С этими словами Анатоль плотно закрыл карету, пропустив в нее горничную Марины. Затем отошел к кучеру и проговорил им: «Берегите барыню. Случится что — семь шкур спущу!», а после подал знак трогаться. Карета медленно двинулась, чтобы выехать со двора, а Марина откинулась назад, на спинку сидения, прижимая к губам платок, чтобы приглушить тот стон, что рвался с ее губ. Она не солгала мужу — ей действительно было страшно, ведь смерть так близко она видела только три года назад, когда умерла ее тетушка. Но теперь смерть была иной, она забирала человека, что был в самом сердце Марины, словно у нее из груди вырывали частичку души.
Она думала об этом на протяжении всего пути в Завидово, но тут же одергивала себя — негоже думать о худшем, когда есть еще призрачная надежда на исцеление. И она принималась молиться тихим шепотом, держась за распятие у себя на груди, умоляя Господа услышать ее мольбы.
В Завидово Марина приехала, когда горизонт окрасился серым ноябрьским рассветом. Ее встретили на крыльце Игнат и почти вся домашняя челядь, словно ждали ее, словно знали, что она приедет. Марину тут же по ее просьбе провели в небольшую душную комнатку за лакейской, где на топчане лежала ее нянечка, вся алая от жара, терзающего ее хрупкое тело. Агнешку не стали размещать в людской, опасаясь первое время, что ее болезнь заразна. Но Зорчиха, осмотревшая больную, заверила, что это не так, это просто грудная, что опасности для других вовсе не представляет.
Шептунья и сейчас была здесь, что-то мешая в небольшом глиняном кувшинчике. Она даже не удивилась, когда на пороге этой комнатенке вдруг возникла Марина в расстегнутом салопе, развязывая дрожащими пальцами ленты шляпки. Зорчиха только кивнула барыне и продолжила свое дело, а та быстро подошла к постели больной и взяла ту за руку, тихо позвала по имени.
— Спит она, барыня, — тихо сказала шептунья. — Не буди ее, сил ей надо набраться.
— Значит, — Марина перевела на нее глаза, полные надежды. — Значит, она поправится? Ты видишь это? Видишь?
— Прости, барыня, — покачала головой Зорчиха. — Не питай надежды. Не выправиться ей. Стара она, слаб ее дух, и слабо тело. Пришел ее срок.
Марина ничего не ответила. Только поднесла ладонь Агнешки к лицу и прижала к своей щеке, тихо роняя слезы на постель, на свое платье, на ленты шляпки.
— Разве может быть это, родная? Разве оставишь меня, как оставили другие? — шептали ее губы.
Внезапно она выпрямилась, гневно посмотрела на Зорчиху. Потом встала и, распахнув дверь, кликнула лакея, повернулась к шептунье.
— Не бывать тому! Доктора позову! Он ее своими лекарствами спасет. Что твоя природа в сравнении с наукой? Немец вылечит ее! Обязательно вылечит!
Марина приказала привезти в имение доктора, не сообщив, впрочем, тому, какого именно пациента тому надлежит осмотреть, а сама направилась в детскую, чтобы своими глазами убедиться, что ребенок здоров полностью. Это было действительно так — Леночка была свежа и румяна, с немного заспанными глазенками, ведь мать разбудила ее, не удержавшись и крепко прижав к себе, скрывая свои слезы в ее льняных локонах. Та, даже не совсем проснувшись, почувствовала руки матери, ткнулась к ней в шею, как котенок, с тихим шепотом:
