Сергей не стал уточнять, что Зорчиха хотела поведать ему этими странными словами, последний раз взглянул в сторону кровати, на которой спала Марина, и вышел вон. Зорчиха еще немного слушала, как затихают его шаги в глубине дома, а затем вернулась к постели, где склонилась над барыней, аккуратно отведя в сторону свечу, чтобы не капнуть на ту ненароком воском. Она все вглядывалась и вглядывалась в лежащую женщину, а потом покачала головой и провела пальцами по ее лбу.
— Бедная ты, бедная, барыня. И что ж Господь столько слез на твой век отвел? Но ничего — за твоими большими слезками покой я вижу, барыня. Покой…
Зорчиха отошла к постели к образам, еле слышно проговаривая слова, прочитала молитвы перед их ликом, крестясь неистово, прося у Всевышнего изменить свою волю, изменить судьбы, что открылись ей нынче, а после, так и не получив ответа, вышла из спальни, тихонько притворив дверь. Иногда ей становилось горше горького, что не вольна она менять участь человеческую. Зачем ей этот дар, когда она не может предупреждать смерти и болезни, а только является свидетелем их, знает заранее, кого понесут на кладбище следующим?
Уже отмеряли нить жизнь каждого, и скоро, совсем скоро некоторые нити будут безжалостно обрезаны…
Она шла по узкому, еле освещенному коридору, в котором еле опознала коридор для слуг их особняка на Фонтанке. Шла от черного входа, миновав несколько дверей в людские помещения и в кухню, затем спустилась по небольшой лестнице в пять ступенек в барскую половину, затворив по привычке за собой дверь. Она не любила сквозняков в холодное время года и всегда настаивала, чтобы все двери в доме были хорошо закрыты, не желая допустить сквозняка, холодящего ноги. Затем направилась свою половину, подсознательно ощущая, что именно там должен завершиться ее путь.
По босым ногам все же сквозило холодным ветерком, и она немного продрогла, обхватила себя руками за плечи, осознав, что идет в одной легкой сорочке, даже не накинув шаль. И почему я без домашних туфель и чулок, вдруг подумалось Марине, но ее рука уже надавила на ручку двери, и та услужливо распахнулась, пропуская Марину в собственную спальню. На удивление, она была хорошо освещена и полна людей. Челядь, стоявшая прямо у двери, что затрудняло Марине проход в комнату — лакеи стояли, потупив головы, а горничные утирали слезы краем передника.
Марине не было видно кровати, ее загораживали спины двух девушек, по косе одной их которых Марина узнала Таню, и широкая мужская спина седовласого мужчины, который, слегка сгорбившись, стоял у кровати. В кресле у камина она увидела полулежащего Анатоля. Он был без мундира в распахнутой рубашке, его волосы были растрепаны, а глаза красны, словно он только что плакал. Он выглядел словно марионетка, у которой ослабили нити, — безвольным и слабым, левая его рука свисала с подлокотника кресла, а ноги были вытянуты вперед.
— Все, что мог, ваше сиятельство… все, что мог, — проговорил седовласый человек, и Марина по голосу опознала в нем господина Арендта. Что он здесь делает? Что делают тут все эти люди в ее комнате и у ее постели?
— Марыся, — вдруг раздалось откуда-то справа от нее, и Марина, повернув голову, увидела Агнешку. Она тоже была в белой сорочке и боса и, что удивило Марину — казалась слегка прозрачной.
— Ты жива, Гнеша! Слава Господу! — воскликнула Марина, но тут Агнешка покачала головой и грустно улыбнулась ей. И тут Марина поняла, почему столько людей набилось сейчас в ее спальню, почему они плачут, и почему Анатоль выглядит таким раздавленным. Она обогнула всех столпившихся у кровати, едва не столкнувшись с доктором, что сейчас отходил к Анатолю, и заглянула в постель. Там на белоснежных подушках лежала она сама — в белой кружевной сорочке, с разметавшимися прядями светлых волос. Неестественно бледная, с заострившимися чертами лица, как это обычно бывает у мертвецов. Таня сейчас складывала ей, той, что лежала в постели, руки на груди, роняя слезы на простыни и на сорочку барыни.
Я умерла, пришло вдруг осознание. Я умерла! А потом Марину захлестнул дикий ужас, разрывающий ее на части, и она закричала во весь голос. Она кричала и кричала, а на нее никто не обращал внимания. Только Агнешка тихо уговаривала ее:
— Тише, милая, тише! Успокойся, ma chere! Тише!
Марина открыла глаза, все еще продолжая свой визг. В комнате было темно, даже свечи не горели, но уже за окном начинало сереть хмурое утро. Она была в Завидово, в своей спальне, и ее сейчас качал в своих руках супруг, прижимая ее голову к своему плечу.
— Тише, это был всего лишь сон, мой ангел. Всего лишь сон, — Анатоль гладил и гладил ее по волосам и плечам, и, в конце концов, Марина смогла успокоиться и выровнять дыхание.
— Мне привиделось, что я умерла, — она ухватилась за его мундир так сильно, что натянула его у мужа на спине. — Умерла, понимаешь?
— Это всего лишь сон, вызванный нервами, — по-прежнему, как ребенку втолковывал ей супруг. — Твое нервное состояние да смерть твоей няньки вызвали его, всего и делов. Забудь о нем!
