Это несчастье словно обнажило ту обоюдную неприязнь и недовольство друг другом, что была меж нами с дедом. Мы с ним крепко поссорились тогда, в день, когда перезахоронили останки родных на семейном кладбище в Загорском. Он кричал, что я неспособен любить и сострадать, что я только разрушаю. Что внес раскол в нашу семью. В чем-то он, конечно, прав — я так и непрощен ими, и мне с этим жить всю оставшуюся жизнь. Я не оправдал надежд родителей — они ушли, уверенные, что их сын вырос совсем не таким, о каком они мечтали. Я не вернул расположение сестры, отвернувшись от нее в день той злополучной ссоры. Все рухнуло в один миг, вся моя прежняя жизнь из-за моей глупости и нелепой гордыни. Мне никогда об этом не забыть, ведь на моем мундире всегда будет вечное напоминание о происшедшем — Virtúti Militári[60], единственная награда, которая вызывает во мне душевные муки, а не гордость.
Моя душа… она словно застыла. Дед прав — я разучился любить. Я сошелся с Натали тогда, но скоро понял, что уже не чувствую к ней той любви, что хотел бы. Это страшило меня. Я перепробовал многое, пытаясь уйти от себя, от своей совести — выпивка, бретерство, опиум… Ничто не приносило облегчения моим мукам. Мне часто снилось снова и снова, как Элен зовет меня вернуться, а я ухожу прочь… Я непрощен, я проклят…
— О, милый, — подняла голову Марина и посмотрела на мужа. Она взяла в ладони его лицо и легко и нежно коснулась своими губами его глаз, стирая с них невыплаканные слезы. — Мне очень жаль, что эта трагедия произошла с твоей семьей. Но я убеждена в одном — они простили тебя. Поверь мне, это так. Они простили тебя, если не сразу же, как ты шагнул прочь из дома, то спустя время, когда ты был уже на Кавказе. Родные близкие друг другу люди не могут держать злобу столь долго… Не казни себя. Впусти в свою душу их прощение. Тебе станет легче.
— Ты — мой ангел, — Сергей вдруг с силой привлек ее к себе и стиснул в крепком объятии. — Мой дивный ангел! Чем я заслужил твою любовь ко мне? Я чудовище, бездушное чудовище, а ты видишь во мне совсем другого человека.
— Вовсе нет, — прошептала Марина тихо. — Другого человека видишь ты. Я же вижу истинного Сергея Загорского…
— Ах, если бы ты знала, если бы знала! Я причинял с тех пор так много боли людям. Вполне осознанно. Я презирал их за слабости и пороки, мне никогда не ведомо было чувство жалости к ним. Я разорял за карточным столом просто так — от скуки. От скуки дразнил и оскорблял, проверяя людей насколько силен их страх перед моей славой стрелка и рубаки. От скуки соблазнял и покидал тоже от скуки. И тебя я стал добиваться тогда, три года назад, тоже от скуки. Все эти стихи в альбом, взгляды украдкой, визиты с Арсеньевым в дом, где был шанс увидеть тебя. Твоя любовь была бы достойным развлечением для меня тогда. Я склонил тебя к побегу почти из-под венца, к непослушанию родительской воли. Ты и сейчас скажешь мне, что не видишь во мне порока?
— Не вижу. Я никогда не видела его в тебе.
Сергей не знал, что ответить на это. Ее безграничная любовь к нему, такая слепая и безрассудная, поразила его до глубины души. Он никогда не верил, что можно любить вот так, без оглядки.
— Ты — совсем невинная девочка, несмотря на то, что уже переступила порог совершеннолетия, — грустно улыбнулся он. — Ты даже не представляешь, что тебя ждет впереди. Нам предстоит пройти через скандал, когда откроется наше тайное венчание, через dédain и désapprobation[61] петербургского общества, если мой дед не признает наш брак. С тех пор, как погибли мои близкие, он ненавидит поляков столь же сильно, как и наш государь. Я не уверен, что мы получим его одобрение. А это значит…
— Я знала, на что шла, — перебила его Марина. — Я пойду наперекор всему миру, лишь бы быть рядом с тобой. Лишь бы ты любил меня…
Сергей ничего не ответил, лишь приник к ее губам, опрокидывая ее на смятую постель. Она так наивна и чиста, что у него перехватывало дыхание.
Почему он чувствует себя, словно лев, под лапой которого лежит пойманная им беспомощная лань?
Марина перевернулась на спину и посмотрела в ясное голубое небо, по которому медленно проплывали белые облака, так похожие на большие мягкие подушки. Солнце ослепило ее на мгновение, и ей пришлось прикрыть глаза рукой.
— У меня онемела рука, — пожаловалась она Сергею.
— Такова участь моделей — недвижимость, а после нее — онемевшие члены, — улыбнулся он, дорисовывая углем последние штрихи. Сергей сидел четь поодаль от нее, скрестив по-турецки ноги, и рисовал очередной ее набросок.
В это утро он поднялся в преотличнейшем настроении, словно вчерашняя исповедь сняла тот груз с его души, что мешал ему полностью наслаждаться жизнью. Он решил, что им непременно надо выбраться куда-нибудь на свежий воздух. И вот они теперь тут, на небольшой полянке у луга, расположились в высокой траве среди белоснежных головок полевых ромашек на импровизированный пикник.
— Надо вернуть тебе румянец на щеки, — улыбнулся тогда Сергей. — А то у тебя какой-то изможденный вид, дорогая супруга.
