– Я передумала, – выпалила я, обхватив папу руками и пытаясь оттащить его от повозки. – Не улетай на луну, я не хочу.
– Рами. – Папа опустился на одно колено. – Милая, послушай. Я никогда не лгал тебе. И сейчас не буду. Знаю, ты еще ребенок, но я не могу ждать, когда ты повзрослеешь. Мое время пришло. – Он помолчал, глядя в землю. – И хотя моя душа болит, я должен идти. Как бы я хотел… хотел, чтобы ты поняла.
– Но ты же мой папа… – заплакала я.
Я не знала, как выразить то, что творилось в моей душе. В мире, где все может исчезнуть без следа, где твой дом, и сад, и целый город могут за одно утро раствориться в воздухе, как туман, он один для меня незыблем – вот что я понимала. Он – мой отец, я – его дочь, и, кем бы он ни был в прошлой жизни, он пришел в мир первым, чтобы вести меня за собой, служить мне примером, любить и оберегать меня. Пока он рядом, во вселенной есть хоть какой-то порядок. Все остальное, каким бы бессмысленным и непостижимым оно ни казалось, можно принять и даже простить. А теперь я должна жить без него?
Мой взгляд метался от одного солдата к другому в поисках кого-нибудь, кто понял бы мое отчаяние, но ни один из них не смотрел в нашу сторону. Тогда я повернулась к папе и потребовала:
– Скажи им, что ты – мой отец!
Папа молчал, не поднимая головы. Я не видела его глаз.
– Скажи им! Ты – мой папа, и я хочу, чтобы ты остался!
Наконец он взглянул на меня. Глаза его наполнились слезами, словно затопленные водой рисовые поля. Он смотрел на меня, не смея моргнуть, не смея вымолвить ни слова. Я никогда не видела папу таким печальным, но не могла утолить его печаль. Я чувствовала только собственную боль. Думала только о себе.
– Тогда возьми меня с собой! – взмолилась я.
– Рами, мой храм… – Папа не договорил – его душили слезы.
– Если ты оставишь меня здесь, я буду страдать, моя душа будет болеть. – И хотя мне казалось, что больнее, чем сейчас, быть уже не может, я не унималась. – Подожди, не сейчас, я хочу услышать еще одну историю. Расскажи мне историю!
Он отвернулся, содрогаясь от рыданий.
– Прошу тебя, одну, последнюю историю. Пожалуйста, папа…
Горе охватило меня жгучим пламенем, и я норовила обжечь всех, кто был рядом. Я перестала разговаривать с Большим Дядей – за то, что он удержал меня, когда я рванулась вслед за повозкой. Жена господина Вирака сделала то же самое: бросилась вдогонку, умоляя молодого солдата взять и ее тоже. Солдат сжалился над ней – а может, его просто утомило это зрелище – и, остановив повозку, в которой сидел господин Вирак, разрешил поехать с мужем. Умолять дядю было бесполезно. Он схватил меня в охапку и отнес обратно в нашу комнату. Я плакала, просила пустить меня, брыкалась и визжала – он был непреклонен. «Я хочу поехать с папой! Пусти! Ненавижу тебя! Ненавижу, ты, громадина, якк!» Напрасно я колотила и царапала дядю – он только крепче держал меня. Будто хотел заслонить собой весь свет. И я злилась, чувствуя, что он пытается хоть как-то заполнить пустоту, образовавшуюся после папиного ухода. Когда остальные – Тата, тетя Индия, Бабушка-королева – старались утешить меня, я отворачивалась, отмахивалась от ласковых слов и прикосновений. Я не видела ужаса в глазах близких, не замечала их боли, не думала, что они, возможно, сами сейчас ищут утешения. Я пинала и толкала близнецов, когда те, затеяв на полу борьбу, нечаянно задевали меня. Я била по рукам Радану, тянувшуюся ко мне, чтобы обнять. И только мама не трогала меня, словно чувствовала: что-то нежное и хрупкое внутри меня сломалось.
Он сказал, слова дают ему крылья. Не покой.
Без папы я словно болталась в невесомости, как будто горе оказалось тяжелее моего собственного тела. Оно было отдельным, похожим на тень существом, которое не отходило от меня ни на шаг, стало моим вечным спутником.
Я продолжала терзаться вопросами, на которые у меня не было ответов, и помогало мне лишь одно: верить, что папина душа отправилась на небеса, и теперь он живет там, легкий и неуловимый, как лунный свет. Бессмертный и свободный.
