В тени баньяна полностью

Следующие две недели прошли как в тумане. Камапхибали рьяно старались уничтожить наш старый мир и создать новый: они подсылали к нам солдат, чтобы те разузнали, что мы собой представляем – образование, профессии, социальное положение, – а затем решали, кто годен, а кто нет, кто достоин вступить в их ряды, а кого нужно отсеять. Я не понимала, к чему вся эта суета, зачем нас все время собирают и разделяют. Никто не понимал. Никто не видел, что за пылкими речами о единстве и братской любви скрывается глубоко укоренившееся убеждение, что любой может быть врагом. Сначала врагами считались интеллигенция, дипломаты, врачи, пилоты и инженеры, полицейские и военные – те, у кого были положение и репутация. Потом ими стали конторские служащие, техники, королевские слуги, водители такси – представители «современных профессий», то есть почти все в храме, ведь большинство из нас приехали из города. Тех, кто не выдал себя за другого, называли и заставляли выйти вперед. Их семьям давали выбор: последовать за родными или остаться в храме до их возвращения. Однако никто ни разу не объяснил, когда именно ждать этого «возвращения» и что значит «присоединиться» к Революции или «быть нужным» Организации, и потому большинство предпочитали уехать, рассудив: какие бы испытания ни уготовила им судьба, лучше встретить их вместе.

Одни семьи уезжали, другие приезжали им на смену, не только из Пномпеня – со всей страны. Иногда их привозили грузовики, иногда – повозки. И всякий раз я бросалась им навстречу, расталкивая толпу, в надежде увидеть среди новеньких папу. Мое сердце рвалось из груди, стоило только мелькнуть где-то похожей рубашке, седине на висках, сильным плечам, которые могут вынести на себе горы. И всякий раз оказывалось, что это не папа. Никто ничего не знал о его судьбе. Никому не было дела до моего горя. Каждый оплакивал свои потери.

Прибывавшие в храм люди с каждым разом казались все более обездоленными и отчаявшимися. Несчастья ожесточили их души, затуманили взоры, сделали их невосприимчивыми к чужому горю, и они порой не отличали добра от зла. Убрав подальше статуи богов и духов-хранителей, они заняли молитвенный зал, домики монахов, павильон для практики дхармы и даже неприкосновенный до сих пор павильон для медитаций. Для них не было ничего запретного, ничего святого – любой уголок, даже самый укромный, тут же приспосабливался под какие-нибудь нужды. Две семьи сражались за место прямо под статуей Идущего Будды, никто не хотел уступать, а Будда стоял на своем постаменте, устремив безмятежный взгляд вдаль, не обращая внимания на пустую ссору. Из убежища храм превратился в огромную свалку мусора и человеческого горя. Историями о лишениях и смерти обменивались, как обмениваются едой и одеждой. Они подожгли наш дом. Мои родители были слишком стары и не перенесли дороги… Делясь своими бедами с другими, люди понимали, что они не одиноки, что этот кошмар коснулся каждого и никому нет спасения.

Что до нас, мы держалась особняком и никогда не распространялись о своей утрате. Нам хотелось верить, что папа не исчез бесследно. Лишенный формы, словно вода из опрокинутого стакана, он просочился во все наши слова и действия, в нашу неподвижность, в наше молчание, в нас самих, разбитых горем на осколки. Большой Дядя стал, в сущности, двумя людьми: улыбчивый и веселый – с нами, мрачный и задумчивый – наедине с собой. Он играл с Раданой и близнецами, будил их щекоткой, позволял скакать по себе. Он катал их на спине, и детский смех, наполнив комнату, на секунду-другую заставлял меня поверить, что мы снова дома и нам ничего не угрожает. Он в шутку заявлял за столом, что решил отказаться от какой-нибудь еды, когда на самом деле у нас ее просто не было. Или говорил, что сегодня он, пожалуй, вообще воздержится от пищи, как делают иногда монахи.

Однажды, чувствуя, что сильно оброс, дядя принялся рассуждать вслух:

– Знаете, зачем монахи и монахини бреют головы? – И не получив ответа, принялся рассуждать сам с собой: – Если хочешь просить богов о чуде, объяснили мне, ты должен быть нагим – в знак смирения. Лишенным всякой человеческой гордости, тщеславия. – Он провел рукой по взъерошенной гриве. – Может, мне надо сбрить волосы. Показать богам свое смирение, чтобы они вернули мне брата.

Мама встала из-за стола и вышла из комнаты.

Я метнула на дядю колючий взгляд. Так чего же ты ждешь? Давай! Во мне поднялась волна молчаливого гнева. Побрей голову. Верни папу! Не знаю, что было сильнее – злость на дядю за его пустые рассуждения или изумление: неужели, чтобы убедить богов вернуть мне отца, достаточно дядиных волос? Ведь папа стоит большего. Большой Дядя не заметил, что я злюсь, – он видел только мою печаль.

– Стоит хотя бы начать молиться, – заключил он с мрачным, задумчивым видом.