Только что закончился очередной приступ. Щеки Раданы пылали, точно горячие угли, глаза остекленели, как у рыбы. Мама взяла сестру на руки и нежно баюкала, прижавшись подбородком к ее лбу. Мае присела рядом и растолкла в чайной ложке две маленькие желтые таблетки. Мама нашла таблетки, завернутые в клочок бумаги, в кармане одной из папиных рубашек. Сначала я подумала, что это аспирин, но затем прочла на клочке: «Тетрациклин». Я сразу узнала папин почерк. Под иностранным словом – видимо, названием лекарства – он написал транскрипцию на кхмерском. Две маленькие желтые луны. Он оставил их как напоминание о себе.
Мае добавила в порошок немного кипяченой воды и кивнула маме. Та двумя пальцами зажала Радане нос, а Мае быстро сунула ложку ей в рот. Сестра стала сопротивляться, судорожно хватать ртом воздух, но все-таки проглотила лекарство. Как только Мае вытащила ложку у нее изо рта, а мама разжала пальцы, Радана яростно завопила. Не знаю, что рассердило ее больше: зажатый нос или горькое лекарство. Радана стала вырываться, но мама крепко прижала ее к себе и укачивала, пока она не успокоилась и вопли не перешли в хныканье.
– Она росла здоровым ребенком. Никогда не болела. Она была само совершенство, когда родилась, – произнесла мама, глядя на Радану.
Я не поняла, к кому из нас – к Мае или ко мне – обращены мамины слова и что они значат. Она сравнивает Радану и меня? Или намекает, что я погубила совершенство сестры и теперь у Раданы тоже есть изъян, как у меня? Я повернулась к Мае. Она только вздохнула и, поднявшись с циновки, вышла из хижины. Мы остались втроем.
Положив уснувшую Радану на циновку, мама неподвижно смотрела на нее. Сестра была такой бледной – призраки решат, что она одна из них, подумала я. Она тихонько сопела во сне, глаза беспокойно двигались под опущенными веками, губы скривились в болезненной гримасе. Я ничего не смыслила в болезнях и все же думала, что у меня есть лекарство: я буду любить сестру так сильно, как никогда прежде не любила, всепоглощающей, беззаветной любовью, позабыв про зависть, которую всегда вызывало у меня ее совершенство.
Мама подняла на меня глаза.
– Когда ты заболела полиомиелитом, со мной рядом был папа. Я смотрела на твои страдания, не зная, как вынести эту муку. И не знаю, как вынести ее теперь. Мне нужно, чтобы ты была сильной – за нас обеих.
На следующий день, придя на рисовое поле, мы набросились на работу, как ураган, а когда прозвонил вечерний колокол, поспешили домой к Радане. Промокшие и до смерти уставшие, мы легли рядом с сестрой и мгновенно уснули. Проснувшись ночью, мы с мамой поняли, что не вымылись после поля и отправились на реку, что текла за хижиной.
Я быстро искупалась, вытерлась кромой и, надев чистую одежду, пошла к фонарю, который мы поставили на землю у бамбуковой рощи. Что-то – может, ящерица – прыгало в ветвях у меня над головой. Как будто все ночные существа выбрались из своих укрытий, чтобы посмотреть на нас. Квакали лягушки, пели сверчки, а изредка в лесной чаще глубоко и протяжно ухала сова, и все вокруг на время умолкали, услышав ее печальный крик. Я с нетерпением ждала, когда мама закончит мыться. Она стояла на берегу, поливая голову водой из половинки кокоса. Мама казалось неподвижной, точно непомерная тяжесть давила на нее, сковывала по рукам и ногам. Как странно, в который раз подумала я, что мама, легкая, ускользающая, как бабочка, по-прежнему здесь, на земле, а папа, незыблемый, как каменная статуя, теперь является мне только во сне.
Мама бросила половинку кокоса на траву и отжала мокрые волосы. Я подошла и протянула ей сухую крому. Вытершись, она завернулась в нее и сбросила с себя мокрый саронг, а потом через голову надела чистый. Я решилась рассказать маме сон, который приснился мне этой ночью, перед тем как мы пошли на реку.
– Папа вернулся. – Я держала фонарь, пока мама застегивала рубашку. – Он принес мне два крыла. Но… – я медлила, – но он забрал Радану.
Мама подняла с земли мокрый саронг и принялась полоскать его в реке.
– Скоро мы тоже сможем вернуться домой, – продолжила я. – Так он сказал. Скоро ты и я сможем вернуться домой. Сейчас он возьмет только Радану, потому что она больна.
Мама выпрямилась и с силой выжала воду из саронга.
– Радана ведь поправится?
Мама замерла, напрягшись всем телом.
– Конечно. – Ее голос дрожал, как вода в реке, освещенная неровным светом фонаря. – Конечно, поправится. Почему ты спрашиваешь?
Я пожала плечами:
– Просто мне приснилось…
– Опять ты со своими снами, – оборвала меня мама. – Они как твои истории… игра воображения.
Что ее так расстроило? Я только хотела сказать, что папа забрал Радану, чтобы вылечить ее.
Но…
