Мы вымыли Радану, и теперь она пахла как подгоревший пальмовый сахар. Мае вытерла ее и положила обратно на циновку. Мама поднялась из угла. Она по-прежнему не плакала, а только постанывала. Когда-то я воображала, что мама – призрак. И вот теперь она стала им, ее душа отправилась вслед за душой Раданы. Мне хотелось попросить у Пока гвоздь от гроба. Пригвоздить мамину душу к телу. Пригвоздить маму к себе.
Мама достала белое платье Раданы – то самое, «нереволюционное» – с блестящим чесучовым верхом, юбкой из тюля, розовыми цветочками на воротнике и бантом-бабочкой на спине. Я представляла, как он будет хлопать атласными крыльями, когда Радана будет бегать в своем наряде. Белый мотылек в погоне за девочкой-мечтой. Белый. Теперь я вспомнила. Цвет скорби. Не черный, как у Революции. Не шафрановый, как у монахов.
Сестра умерла. Пока я спала.
Мама одела Радану в платье.
– Засыпай, засыпай, – напевала она, будто играя с куклой. – На дворе ночь, засыпай…
Она говорила со мной или с Раданой?
Мама разбудила меня – сказать, что Радана уже не проснется. Никогда. Временное стало вечным. Жизнь стала смертью.
Мама отдала Радану Мае. Та взяла подаренный мамой фиолетовый сампот и запеленала в него сестру, как младенца, оставив открытым только лицо. Затем положила ее рядом со мной и укрыла нас одеялом. Я крепко обняла Радану, словно тепло моего тела могло вернуть ее к жизни.
– Совсем кроха, – зарыдала Мае. – Червячок в коконе.
– Нерожденная бабочка… – сказала мама, раскачиваясь взад-вперед.
Утром, когда мы собрались на бамбуковом настиле под хижиной, появилась Толстая, вся в черном, весьма довольная собой. С ней пришли другие жены камапхибалей. Члены Похоронного комитета, представила их Толстая.
– Мы – ваши товарищи, товарищ, – напомнила она маме. – Мы пришли помочь.
Однако того, что хотела мама, у них точно не было. Она хотела Радану.
– Вы правильно себя ведете, товарищ Ана. Слезы – признак слабости.
Остальные пробормотали что-то, соглашаясь со своей предводительницей. И хотя все они были примерно одного возраста с мамой и у всех подрастали дети, никто из этих женщин не понимал маминого горя. Они хвалили ее за самообладание, за отсутствие слез.
– Сожаление – яд. Революция не велит лить слезы по тому, что осталось в прошлом. Из вас получится настоящая революционерка.
Мама молча смотрела на обступивших ее жен камапхибалей. Точно голодные стервятники подбирались к курице с мертвым цыпленком.
Пок закончил мастерить гроб. Укладывая тело внутрь, он уронил слезу, она упала на щеку Раданы – как будто та оплакивала собственную смерть. В утреннем свете кожа сестры казалась белой, как платье, глаза, метавшиеся во сне под опущенными веками, застыли. «Смерть – это когда закрываешь глаза, – попытался однажды объяснить папа. – Когда спишь, но не видишь снов». Радана умерла. Она больше не видела снов.
Гроб зароют
– Религиозного обряда не будет, – старательно разъясняла Толстая. – Это феодальная традиция богачей. Молитвы тоже не будет. Молитва – ложное утешение. Она не вернет ребенка…
– Довольно! – оборвал ее Пок.
Он заколотил крышку гроба.
Мама отдала Толстой оставшуюся одежду Раданы, сложенную аккуратной стопкой и перевязанную красной лентой – той, что она купила у девочки вместе с новогодней жасминовой гирляндой, когда мы уезжали из Пномпеня; когда из всех цветов мама предпочитала красный; когда она была молодой, сильной и красивой. Она хотела, чтобы одежду и ленту похоронили вместе с Раданой?
– Пожалуйста, возьмите…
– Там, куда отправится ваша дочь, эти вещи не нужны, – заявила Толстая.
– Нельзя отпускать ребенка в следующую жизнь без вещей! – возразила Мае. – Сжальтесь над ее душой…
– Достаточно того, что на ней! – рявкнула Толстая. – Остальное – буржуазная роскошь!
– Пожалуйста. – Дрожа всем телом, мама протягивала Толстой стопку одежды.
У мамы на коленях лежала подушка Раданы, вся в темных разводах от пота, которым обливалась сестра во время болезни. Слишком старая и грязная, подушка не годилась ни для следующей жизни, ни для этой. Никто из Похоронного комитета даже не обратил на нее внимания. Они все уставились на стопку одежды.
В конце концов Толстая согласилась.
– Мы что-нибудь придумаем, – сказала она, сунув одежду под мышку. – Гроб понесем мы. Вам идти не нужно.
Мама кивнула, прижав подушку к груди.
Я смотрела на маму, и отчаянный крик подступал к горлу.
