– Всегда пожалуйста. Ну что ж, а теперь приступим. Думаю, я могу вас развязать, Саймон, но при условии, что вы будете себя хорошо вести. Как думаете? – он подозрительно прищурился, крепко прижимая к груди медицинскую карту.
– Обещаю.
– Тогда договорились.
– Я не сделаю ничего, клянусь.
Гюнстер подошел ко мне и развязал руки и ноги. Как только конечности оказались свободны, я понял, насколько сильно они затекли. Я сел на кровати и начал неустанно сгибать суставы, разгоняя по телу застоявшуюся кровь.
– Может быть, сигарету? – предложил доктор, протягивая мне пачку.
– С удовольствием. – Я аккуратно достал одну сигарету, взял спички и закурил.
– Итак, Саймон, как вам, наверное, известно, ваш прежний врач уволился, и теперь я буду вместо него. Что вы можете сказать о причинах, по которым оказались здесь?
– Вероятно, я сейчас сам себе вырою могилу, но все-таки скажу. Ничего не могу сказать, я даже не помню, как попал сюда.
– То есть вы не помните ничего за последние две недели?
– Две недели? Вы хотите сказать, что я нахожусь здесь уже четырнадцать дней? – от удивления закричал я.
– Тихо-тихо. Все хорошо. Вы не волнуйтесь. Значит, вы ничего не помните, – пробурчал себе под нос доктор Гюнстер и что-то записал в карте. – Ну что же. Тогда я вам расскажу. Может быть, что-то всплывет у вас в памяти. В ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое сентября вас нашли на чердаке вашего дома…
– Кто?
– Да не волнуйтесь вы так, Саймон. Я сейчас все расскажу. Вас нашла некая Мария, которая ночевала у вас. Она проснулась около четырех часов утра и увидела, что вас нет, а входная дверь открыта. Тогда она вышла в коридор, и в это мгновение раздался сильный грохот с верхнего этажа. Она поспешила туда. – Гюнстер будто специально строил свой рассказ из коротких предложений, и это меня определенно бесило. – На лестнице Мария нашла ваше пальто и увидела открытую настежь дверь чердака. Оттуда, как написала она, доносился непонятный шум, был слышен неразборчивый мужской голос. Она поднялась на чердак и увидела вас. Рядом с вами лежал пустой шприц, а вы в то мгновение вкалывали себе еще одну дозу препарата.
– Какого, к черту, препарата? – Если он не начнет разговаривать нормально, то я даже не знаю, что сделаю.
– Саймон, успокойтесь, иначе мне придется вас опять связать.
– Простите, пожалуйста. Продолжайте.
– Мария с большим трудом смогла дотащить вас до квартиры и положить на кровать. Затем она побежала к вашему соседу, мистеру Антонио Домингесу, и они вместе вызвали врача.
– Волкова. – Ответ был абсолютно очевиден.
– Вы знакомы?
– Я тоже врач, доктор Гюнстер. Был им, по крайней мере. А Владимир – мой коллега.
– Ясно. Владимир Волков приехал около шести часов утра и осмотрел вас. Вам очень повезло, что вы не умерли, Саймон. Вы были на грани передозировки морфием. Чуть позже у вас в квартире нашли несколько использованных шприцев и пустые ампулы. Видимо, вы кололи себе морфий в течение нескольких дней. Вначале ваши друзья думали оставить вас дома и дать отоспаться. Волков как смог очистил ваш организм от морфия и постоянно следил за состоянием. Но через два дня у вас начался бред и агрессивное поведение. Вы ударили доктора Волкова и накинулись на Марию. Тогда им пришлось вызвать бригаду санитаров, которая в итоге и доставила вас к нам.
– Ничего не помню. Я вам не верю. – Вся эта история казалась несусветной дикостью.
– А какой смысл мне вам врать? – Доктор Гюнстер приспустил очки на кончик носа и посмотрел на меня с недоумением.
– Какое сегодня число?
– Пятнадцатое октября, понедельник. На протяжении долгого времени ваше состояние оставалось неизменным: вы ни с кем не разговаривали, вели себя крайне агрессивно по отношению к другим людям, отказывались есть. Улучшение началось три дня назад. И теперь, к моему большому удивлению, вы пришли в себя и рассуждаете достаточно здраво.
– Вы говорите, что я несколько дней колол себе морфий? Этого не может быть. – Информация никак не сходилась с воспоминаниями. – Да, я действительно использовал его, но сделал только два укола.
– Факты не врут, Саймон.
– Вы позволите еще одну сигарету?
– Да, конечно.
– И какой же диагноз вы мне ставите? – спросил я, глядя в глаза Оливеру Гюнстеру и закуривая еще одну сигарету.
– Сейчас пока еще рано говорить о точном диагнозе. Но, учитывая то, что сейчас вы находитесь в состоянии ремиссии, вернее, интермиссии, я вполне могу поделиться с вами нашими выводами.
– Нашими? Почему вы говорите во множественном числе?
– Вашим делом занимаюсь не только я, – пожал плечами врач. – Так вам интересно услышать наше предположение?
– Да, конечно.
– На данный момент мы склонны полагать, что первоначальной проблемой является маниакально-депрессивный психоз, который, в свою очередь, стал причиной того, что вы чуть было не убили себя морфием.
– У меня? Что за бред?
– Бред или не бред, Саймон, но сейчас мы склонны думать именно так. В худшем случае речь может идти о шизофрении.
– По-моему, вы надо мной издеваетесь.
– Вы ошибаетесь, мой друг. А теперь ближе к делу. Как вы можете описать свое нынешнее состояние?