Теоретически русские могут верить или не верить в Бога, могут принадлежать или не принадлежать к религиозной организации или приходу, по закону они имеют право образовывать религиозные сообщества; и все религии имеют равные права — но это только в теории. На самом деле Советы хотели бы покончить со всеми религиями. Будет несправедливым считать, что советское безбожие осталось в прошлом и якобы теперь все изменилось. Не позднее чем в августе 1960 года газета «Правда» опубликовала передовицу, явно нападающую на принципы религиозной веры. В «Правде» было написано: «Коммунистическое воспитание предполагает непримиримую борьбу против пережитков старого режима, таких как суеверие и религиозные предрассудки, все еще живущие в сознании людей». Газета Коммунистической партии невольно признала жизнеспособность веры в Бога, все еще существующей в России, задаваясь вопросом: «Почему эти суеверия (предполагается религия) так долго живут в сознании части нашего народа?!»
Такое же невольное признание было сделано Калининым во время войны и повторено Хрущевым в 1954 году. Кремль был бессилен победить веру в Бога, но продолжал заявлять о своей решимости бороться против нее. Афоризм Карла Маркса «Религия — это опиум для народа» с самого начала был взят на вооружение советскими лидерами. Он не был отвергнут, хотя его и сняли со стен музея Ленина, он постоянно публикуется и упоминается во всех школьных и университетских учебниках. «Нейтралитет» правительства по отношению к религии постоянно провозглашается в бесчисленных брошюрах и различных публикациях советского посольства и консульских «культурных» бюллетенях, предназначенных для иностранного потребления. Этот странный «нейтралитет» внутри России с дьявольской цепкостью захватил священную неприкосновенность сердец и умов народа. Однако перед лицом бешеной атаки на религиозные традиции страны вера в Бога окрепла до такой степени, что Советы уже не могли замалчивать это.
Когда у меня было время вывести на прогулку Флипа, мою эскимосскую лайку, я любил пройтись по рынкам и понаблюдать за добропорядочными крестьянами. В таких местах есть много поучительного для глаз и ушей: интересно наблюдать, как происходит обмен. В своей среде крестьянам не нужны были рубли ни до, ни после девальвации, они предпочитали обменивать свою продукцию на поношенные брюки или платья, чем получать за них деньги. Они вели себя одинаково по отношению к горожанам, особенно обеспеченным, словно сговорившись.
Во время войны, в период жесткого нормирования продуктов, я, как и все остальные, кто не получал продуктовых пайков из-за границы, часто испытывал чувство голода. Однажды я взял машину и отправился за город в поисках продуктов. После долгих блужданий и бесплодных переговоров я подъехал к большому деревянному сараю, в котором хранился корм для колхозного скота. Был ранний вечер, мужчины и женщины собрались в ожидании, когда заведующий запишет каждому трудодень: в конце сезона каждому колхознику выдавали справку по количеству отработанных им рабочих дней. Это давало им право на получение товаров в государственном магазине, но это была насмешка над тяжким трудом крестьянина: в магазинах никогда не было в достаточном количестве обуви, рубашек, платьев, посуды, кастрюль. Москва — это большая сцена, которая должна производить хорошее впечатление на постоянно живущих в ней иностранцев и приезжающие делегации. Но даже в Москве невозможно было скрыть отсутствие самых элементарных бытовых товаров: легкая и тяжелая промышленность выпускали почти исключительно продукцию для военных нужд.
Именно по этой причине крестьяне были вынуждены прибегать к обмену излишков масла, яиц, мяса на любую старую одежду. Группа, с которой я встретился в тот вечер, принадлежала к огромной категории бывших землевладельцев, втянутых в водоворот всеобщего планирования. Они мучились, изворачивались, проклинали систему, но ничего не могли поделать, для них было легче работать с рассвета до заката, чем быть сосланными в лагеря. Все они были одеты по-разному, но у всех женщин головы вместо платков были покрыты кусками старой материи, до самых заморозков в деревнях ходили босиком. Во время уборки урожая, будь то сбор ягод, уборка картофеля или зерновых, работали и взрослые, и подростки. План обязывал сначала выполнять норму по государственным поставкам. В большинстве деревень на период уборки урожая закрывались школы, хотя образовательные нормы всегда выполнялись — на бумаге.
