Но когда подходило время причастия, ко мне подходили не только другие пациенты, но некоторые нянечки и кое-кто из обслуживающего персонала. И не имело значения, кто они, католики, православные или лютеране: у всех было непреодолимое желание объединиться в общей молитве и быть свидетелями происходящего. Я утверждаю, что эти славные люди присоединялись к церемонии вовсе не из любопытства. Я никогда не забуду, как благоговейно преклоняли они колени у кровати пациента и как они смотрели через открытые двери, хором читая прекрасные слова молитвы «Отче наш». Я никогда не приглашал их, но не мог и отказать им в проявлении их подавленной религиозности. Они крестились на византийский манер и, когда все было закончено, подходили ко мне и просили разрешения поцеловать мою руку. Во время войны умирающие матери называли мне имена своих сыновей на фронте, чтобы я упоминал их во время богослужения. Тот, кто говорит, что в России вера и религиозные чувства умерли, просто не знает, о чем говорит.
В Советской России священник, отправляясь по вызову, подчас сталкивается с непредвиденными ситуациями. Однажды ко мне приехала из небольшого городка русская девушка немецкого происхождения и попросила, чтобы я совершил помазание ее умирающего отца. Взяв с собой все, что надо для причащения умирающего, я выехал в городок, расположенный довольно далеко от Москвы. В полном сознании умирающий принял таинства исповеди и елеопомазания, а затем последнее причастие. Один из его сыновей приехал из отдаленной провинции, где много лет не было священника, поэтому он венчался в свое время только в присутствии Бога, как это делается, если нет священника[165]. Молодая пара в моем присутствии обновила супружеские обеты, подтвердив обоюдное согласие; потом был крещен их новорожденный мальчик. Только один вызов к больному поспособствовал совершению всех этих таинств.
НКВД не одобрял моих поездок такого типа. С их точки зрения, я был всего лишь торговцем небесным блаженством и пропагандистом обскурантизма. И им не нравилось, что все большее число русских людей приходило в церковь Святого Людовика. Еще больше раздражало их, что я вхожу во многие дома прихожан. Запугивание, связанное с религиозным подавлением, было настолько сильным, что некоторые прихожане перестали появляться в церквях, синагогах или мечетях. И происходило это не из-за болезни или физической немощности, а из-за тягостной атмосферы репрессий, из-за страха потерять средства к существованию. К этой категории принадлежали люди, связанные с армией, и до самой войны редко можно было увидеть солдата Красной армии в месте богослужения, а еще реже офицера в форме.
В следующей главе будет рассказано о церемонии вступления в брак, которая вынужденно была совершена вне церкви, и других видах богослужения.
Несмотря на то, что я вел службу открыто и принимал всех, кто приходил в церковь Святого Людовика, иногда приходилось прибегать к секретности. Обстоятельства требовали, чтобы я не подвергал опасности тех людей, на. которых из-за общения со мной могли обрушиться страдания и бедствия. Я был уверен, что не делал ничего плохого, проводя богослужение и позволяя русским людям приходить к нам в то время, когда им больше было некуда идти. Но Советы смотрели на это по-другому. В то время как многие русские люди с замечательной отвагой противостояли вмешательству государства в частное дело своих религиозных убеждений, другие не могли открыто участвовать в публичном богослужении, опасаясь потерять свое рабочее место. К этой категории верующих относились профессора, учителя, врачи, инженеры, военные и люди многих других профессий. Только однажды я видел милиционера в церкви, через десять лет пребывания в стране, но это было связано с повторяющимися «кражами» в церкви.
Однажды в ризнице ко мне подошла бедно, но опрятно одетая женщина и стала говорить о предстоящей свадьбе ее дочери. Она жила на окраине города и пришла для предварительных переговоров; ее дочь не могла появиться в церкви, так как об этом могли узнать на работе. Муж этой женщины умер, а двадцатилетняя дочь была ее единственным ребенком. Они жили в одной комнате дореволюционного деревянного дома, построенного без единого гвоздя из бревен, обтесанных вручную. «Мамочка» очень волновалась в связи с предстоящим событием: она объяснила, что существует одно серьезное препятствие для осуществления лелеемой мечты. Дочь, я буду называть ее Евдокией Степановной, красивая девушка с каштановыми волосами, естественно, подвергалась интенсивному антирелигиозному воспитанию на протяжении всех десяти лет учебы в школе. Ей, как и другим мальчикам и девочкам, преподавали агитаторы-безбожники; как и все школьники, она вынужденно ходила в антирелигиозные музеи и писала отчеты о других «культурных» экскурсиях такого рода.
