В этот день после обеда я появился в Спасо-Хаусе и быстро поднялся в овальную комнату, в которой меня ждал посол. Он приветствовал меня словами: «Собирайтесь в отпуск, отец Браун!» Сказав это, он стал потирать руки с особым удовольствием, которого я вовсе не разделял. Мне показалось, что его слова звучали фальшиво. Увидев мое сильное удивление, он спросил: «Вы не хотите ехать домой?» Я сказал: «Господин посол, я не просил отправлять меня домой». Наоборот, я просил известить посольство, что остаюсь, считая, что последняя католическая церковь должна быть открыта для богослужений, и объяснил, что не могу повесить на двери церкви Святого Людовика объявление: «Закрыто на неопределенный срок. Приходите после войны».
Посол прочитал мне текст расшифрованной телеграммы, которую он только что получил из Госдепартамента, о том, что после консультации с высокими церковными властями на мой отъезд главой американского викариата ассумпционистов в Нью-Йорке выделена тысяча долларов. Послание, датированное 10 июля 1941 года, посол посчитал завершением дискуссии по этому поводу. Я смотрел на это по-другому и сказал: «Господин посол, в этом послании требуется кое-что прояснить. Я повторяю, что не могу оставить мой приход и мою паству. Я никуда не поеду». Мое желание остаться рассердило его. «Отец Браун, в этом послании нечего прояснять. Вы уезжаете, и точка». Встреча закончилась тем, что я повторил, что никуда не поеду, и ушел.
С тяжелым сердцем я вернулся в мое временное жилище рядом с железнодорожным мостом через Москву-реку. Я считал необходимым срочно связаться непосредственно с главой викариата. После молитвы и размышлений я встал на колени и написал текст срочной телеграммы. В ней я сообщил, что знаю о решении возвратить меня на родину, что готов немедленно выполнить этот приказ, если он исходит непосредственно от него и подтвержден Ватиканом, который я ранее известил о моей решимости остаться. Я добавил, что здоровье мое отменно и с Божьей помощью могу продолжать свою работу. Я пошел на центральный телеграф и лично отправил это сообщение, которое стоило целое состояние, но это была гарантия его доставки, а на карту была поставлена деятельность единственной церкви, зависящей от моего присутствия в ней.
А в американском посольстве уже распространились слухи о моем отъезде. Когда я выходил после встречи с послом, секретарь посольства сказал мне: «Здравствуйте, отец Браун, я слышал, вы собираетесь домой». Я попросил его перестать говорить об этом и поверить слухам только в том случае, если я сам скажу, что еду домой. Он был недоволен моим ответом, но ни слова не сказал об интригах, о которых я узнал намного позже. Однако у меня были серьезные причины подозревать: что-то в корне неправильное скрывалось за планами отправить меня домой, и это была чья-то нехорошая игра. При таком отношении посла я считал бесполезным консультироваться с кем-либо из американского посольства.
Ни минуты не колеблясь, я подавил свою национальную гордость и попросил встречи с британским послом, который немедленно принял меня. Я объяснил ему, что у меня есть веские причины считать, что мой посол замыслил избавиться от меня. И я прошу через лондонский МИД послать телеграмму британскому представителю в Ватикане с просьбой известить Святого Отца, что в моем желании остаться на своем посту ничего не изменилось. Британский посол ответил: «Отец Браун, мы думаем, что вы правы, желая остаться в церкви при данных обстоятельствах». Мне было приятно слышать эти ободряющие слова сочувствия и понимания; меня уверили, что они сделают все возможное, чтобы исполнить мою просьбу.
Через сорок восемь часов после отправления телеграммы главе викариата я получил ответ, отменяющий приказ об отзыве. Я вознес благодарственную молитву, а разговоры в посольстве о моем отъезде домой полностью прекратились. Через несколько дней я получил от посла записку, написанную от руки, в которой он поздравлял меня с тем, что я остаюсь. Он добавил, что идея отправить меня домой была проявлением заботы о состоянии моего здоровья, правда в записке не говорилось, кому принадлежала эта идея. В разгар этой волнующей интриги на лестнице здания на Моховой меня повстречал сотрудник посольства США. Убедившись, что нас никто не слышит, он сказал, взяв меня под руку: «Отец, вы знаете, некоторые считают, что вы тронулись умом».
Славный человек объяснил, что, просматривая кодированные посольские донесения в Вашингтон, он напал на одно, где говорилось, что я выжил из ума! Так прояснилась тайна моего внезапного отзыва… Преемник посла, которого ввели в курс этого неприятного дела, посоветовал, чтобы я написал в Вашингтон и потребовал копию того донесения. Новый посол сказал, что, если я получу его, я смогу дать ход делу, если захочу. Как и посоветовали, я написал письмо госсекретарю и передал его надежным способом. Но ни ответа, ни даже подтверждения получения моего письма я так и не получил.
