Скоро голова у меня от постоянных поклонов то направо, то налево, закружилась, и мне пришлось слезть с велосипеда.
– Добрый вечер! – сказала я очередным сидящим рядом двум бабулям.
– Ты чья ж будешь? – также по деревенской традиции спросила меня одна из них.
И я, не моргнув глазом, ответила фразой, заученной лет с четырех.
– Тети Моти Емышевой, Галина дочка.
(То есть у Моти Емышевой есть дочь Галя, а я – ее дочка.)
– Ой, Иринка, – заохали бабушки, – Модная какая! А велосипед-то Мотин. Помнится, Павел ей его из Москвы привез в 31-ом годе!
Вот бабульки! Час прошел – уже ничего не помнят, а то, что больше чем полвека назад случилось, для них как вчерашний день. Просто мне пока этого не понять.
Дай Бог нам всем здоровья!
– Тебе же сколько теперь лет-то будет? – простодушно спросила одна из бабулек.
– Эх, бабушки, уже пятьдесят!
– А катаешься, как молодая…
Да, в деревне свои понятия. Я так и не поняла, похвалили они меня или?... Поставив велосипед в гараж, я ополоснулась под душем и с удовольствием растянулась на кровати.
Вот теперь, когда никто и ничто не отвлекает, я, наконец-то, открою свою, только что изданную книгу.
Все-таки новая книга – это волшебство. Корешок пахнет клеем, странички и картинки – свежей краской. А как приятно хрустит обложка! Я открыла книгу и… провалилась в прошлое…
… в последнюю неделю летних каникул со мной случилась истерика в ответ на бабулино восхищение грядущей осенью и бабьим летом.
– Все это тепло – обманное! – кричала я, заливаясь слезами, – ведь потом зима и снег!
– Почему я не медведь? – говорила я папе, – проспала бы до весны. Красота! А там опять травка и цветочки. И шубу носить не надо!
– Извини, дорогая, но мы – не медведи, – усмехаясь, ответил отец.
Мы с ним ушли рано утром в лес за грибами и орехами и теперь возвращались. Это была наша ежегодная традиция перед отъездом в Москву. Я устала. Солнце уже было в зените, и куртка, которую я одела утром, чтобы не вымокнуть от росы, болталась у меня на талии, завязанная рукав за рукав. Корзинка с грибами оттягивала руку и царапала коленки. Резиновые сапоги, надетые на босу ногу, превратились в две духовки и спасали лишь от острой стерни скошенного поля, по которому мы шли наискосок, срезая путь. Я начала постанывать и капризничать, но папа упорно не замечал этого. Он лишь забрал мешок с орехами, чтобы я их не рассыпала. Мой папа очень мудрый. Когда мама уже не знает, что со мной делать, как объяснить и утихомирить, она зовет: «Сергей!» Папа появляется, находит какие-то аргументы, и все кончается без скандала. Он так всегда и говорит: «Извините, что без скандала обошлось!»
Утренний туман давно рассеялся, и жаркое марево висело над приближающейся потихоньку деревней. Уставшая, разомлевшая от жары я брела, цепляя ногой за ногу, на приличном расстоянии от папы и так хотелось упасть прямо посередине поля и просто застонать: «А-а-а-а-а-а-а-а-а-а….»
Буквально неделю назад мы сидели втроем на старых диванных подушках: я, моя лучшая подруга – красивая Алла, и наш ровесник и общий приятель, конопатый и белобрысый двенадцатилетний Женька. Рядом, подложив футбольный мяч под голову, нежился на солнышке Митька, мой троюродный брат. Он тяжело вздыхал, футбольный матч между улицами деревни отменили.
Мы собирались с Аллой делать бусы из рябины, и Женька увязался за нами, потому что мальчишки в тот день не играли в футбол. Игрок он был никакой, но болельщик – один за сотню сойдет! Узнав, чем мы собираемся заниматься, он сбегал домой и вернулся с толстой иголкой, в которую была вдета суровая красная нитка.
Перед нами стояла картонная коробка, наполненная крупной ярко-красной рябиной. Рябину я надрала утром с высокого дерева в углу нашего сада. Алла топталась внизу с коробкой, а я сверху бросала ей кисти. В детстве я была покорителем деревьев, за что много раз получала нагоняй от родителей и от бабушки за порванные платья и кофты.
Вооружившись длинными иглами с суровой ниткой, мы нанизывали ягоды, стараясь, чтобы вышло красивое ожерелье. Иногда мы с Аллой подсмеивались над неуклюжими Женькиными руками в ципках. Но он не обижался, а только усерднее сопел. Ожерелья у него не получилось – нитки не хватило. Готовые бусы мы вывесили на солнышко, чтобы они не заплесневели. Это меня папа так научил.
Через пару дней Женькины бусы пропали. Он пожимал плечами, но ничего не говорил. А мы потом и забыли про них.
Я храню эти воспоминания в тайном уголочке своего сердца, как в банковской ячейке. И, когда мне бывает худо, открываю крошечным ключиком. Копаюсь в этих воспоминаниях. Перебираю их, как драгоценные камушки.
Июльское небо семьдесят второго года выцвело от жары и засухи, окончательно измотавшей всех.
