Потом эта прозрачная печаль рассеивается, перемешиваясь с запахом жасмина и сирени, и падает на землю розовыми лепестками, что роняют отцветшие яблони в нашем саду.
Май своими пьянящими ароматами всегда навевает мне новые сюжеты. И уже к середине июня эти сладко-щемящие чувства заставляют меня открывать ноутбук. И новые строчки сами собой так и выскакивают из-под моих проворных пальцев. Июль с ароматом малины и нежным шелестом листьев всегда дарит мне удивительное вдохновение.
Но вот лето кончается. Палевой жемчужной дымкой пронизаны деревенские сады в августе. А воздух настоян на сладко-пряном запахе яблок штрифлинга, «штрифеля», как говорят у нас в Таганькове.
Бабушка, присевшая на крылечке, уж в который раз пытается мне объяснить, что Бабье лето – это Божья благодать, а я по молодости своей этого просто не понимаю.
Ничего, придет время, пойму. И до времени этого осталось совсем немного.
Как ты права, бабуля!
Или оно уже пришло, мое Бабье лето?
Сегодня я соберу последние в этом году ягоды малины. Самые вкусные, потому что куст словно хочет напоследок одарить меня всеми ароматами и вкусами, которые накопил за лето. Скоро, совсем скоро облетят с него обрамленные желтой каймой листья, ведь осень уже стучит своим сухим жилистым пальцем в окно.
С такими мыслями я сидела на ступеньках беседки. Чашка с чаем в моих руках подрагивала, мне было не по себе.
Всего час назад, свернув с шоссе, я проехала мимо Женькиного дома. Вернее, мимо того, что раньше было домом.
Бабушка говорила мне, что дом продан, однако утаила, что Женька прилетел в Москву. Не знала? Или они все дружно сговорились не беспокоить меня?
Крыша Женькиного дома была разобрана. И не было больше заветного чердачного окошка. Разбитая полукруглая рама валялась поверх кучи мусора, приготовленного на вывоз. Мне было больно смотреть на это.
Забор сломали и на его месте уже начали возводить узорную кирпичную стену. Возле дома стоял огромный джип, и какая-то худосочная девица в красных брючках-капри, крутя ключи на указательном пальце, надменно разговаривала с одним из рабочих–таджиков, что копошились на участке.
Женькиного дома больше не было. Он умер.
Деревенская улица без Женькиного дома стала похожа на челюсть с выбитым зубом, а разбросанные ярко-красные кирпичи для кладки забора – на кровь.
Я чуть не заплакала. Мне хотелось выскочить из машины и дать в глаз этой наглой девице в красных брючках, но, конечно, я этого не сделала.
Едва приехав домой, я вышла в сад и спросила у бабули:
– Китаев дом видела?
Бабушка бросила сгребать листья, обернулась ко мне ко мне и покачала головой.
– Думаешь, если мне под сто лет, то я совсем слепая? У меня сердце зрячее! – вздохнула бабушка и присела на крылечко террасы.
– Бабуленька, ну, что ты, успокойся!
– Грех Бога гневить, девка. Этот Женька твоему Лехе и в подметки не годится!
Я присела рядом с бабулей, положила ей голову на плечо.
– Ба, ложись-ка ты спать, уже твое время – детское, – пошутила я через силу. – А то ведь вскочишь ни свет ни заря! А листья я доубираю.
Бабуля погладила меня по волосам, как маленькую девочку: «Спокойной ночи, милая!»
Я собрала в ведро опавшие листья и отправилась к калитке в конце сада. За две недели моего отсутствия пейзаж позади нашего участка изменился до неузнаваемости. На одинаковом расстоянии друг от друга возвышались кубышки фундаментов для коттеджного поселка. Ровные ряды. Я посчитала – три улицы.
А что будет завтра? Мне даже страшно подумать об этом…
Еще чуть-чуть, несколько рядов кладки, и я никогда больше не увижу ромашковое поле и свой любимый овраг. Овраг, по склону которого в мягкой траве катались мы с подружкой Алкой. Где собирали землянику, а после дождя можно было набрать и корзинку подберезовиков. Как я любила приходить сюда и просто любоваться открывающимся простором, но уже завтра он скроется от меня навсегда.
Ох, что же делается с родными местами!
Расстроенная, я мысленно попрощалась с готовым исчезнуть навеки пейзажем, и пошла к дому. Меня так и тянуло оглянуться еще раз, но я сдержалась, чтобы не расплакаться. Отправив бабулю спать, с чашкой чая я присела на ступеньки своей любимой беседки.
Два последних дня были наполнены событиями. А позавчера...
Я прислонилась спиной к беседке, закрыла глаза и стала как пленку, отматывать время назад к позавчерашнему дню. Мне даже показалось, что и звук с визгом прокручивается в обратную сторону, как на старом катушечном магнитофоне, если перематывать пленку через головки звукоснимателя.
Позавчера. Позавчера…
Боже мой, как люблю этот типографский запах! Запах только что изданной книги. Моей книги. Для автора нет ничего приятнее этого запаха.
Я сидела за столиком на подиуме в одном из Московских книжных магазинов. И, утопая в подаренных букетах, окруженная своими восторженными читателями и почитателями, раздавала автографы.
