Чертог замолк. Теперь ошарашены были уже гости. Красавица-джана в шелках и алмазах, невеста самого Таодена –
– Братец, ты ей мяса-то никогда не показывал, что ли? – не выдержал Эредар, шумный, веселый и феноменально наглый брат Таодена, успевший уже неслабо набраться.
Амалькирия вспыхнула от смущения. Бараньей нога застыла на полпути ко рту. Таоден мямлил что-то невнятное, и Эредар продолжил, обратившись уже напрямую к Амалькирии:
– Так, золотце, положи, я тебя умоляю, эту ногу. Вот смотри, это – вил-ка. А это – но-жик. Возьми вилку в левую руку, а нож – в правую? Поняла?
Случайно или нет, но Эредару удалось в точности воспроизвести интонации противной Олиемены, одной из многих нянечек, что приставляли к ней родители в детстве. Когда голодная девочка просила есть, Олиемена частенько заявляла, что время обеда уже прошло, или, напротив, еще не началось, и даже если со временем все было в порядке, нельзя было просто получить еду – нужно было сначала переодеться, потом помыть руки… Амалькирия славно проучила ее тогда, выманив заклинаниями змей, лягушек и ящериц со всей округи и уложив их к Олиемене в постель. Это было так весело! Амалькирия посмотрела на ухмыляющуюся рожу Эредара, обвела глазами зал… Некоторые гости откровенно хихикали глядя на нее, другие нарочито смотрели в другую сторону или прятали глаза за кубком вина. Мерзкий Эредар! Неловкость, смущение, стыд переполнили ее – и, как обычно, обернулись рокочущей яростью. Сейчас она ему покажет! Амалькирия выбила нож из руки Эредара, выхватила вилку и вонзила ее джену в голову. Сила ее гнева была столь велика, что столовый прибор вошел в череп наполовину.
Джена не так-то просто не то что убить, но даже серьезно ранить, поэтому через пару минут Эредар, вытащив вилку из головы, оглушительно хохотал.
– Ух, какая страсть! – наконец, отсмеялся он, – теперь я начинаю понимать, что Тао в тебе нашел. Аррр, – Эредар подмигнул брату и задвигал бедрами.
На чертог опустилась тень. Светильники не потухли, но вокруг каждого из них сгустилась тьма, как будто вдавливающая свет обратно в источник. Эредар встал. Крем и фрукты опали с его одежд, не оставив и следа. Его лицо, обычно веселое, ехидное или глумливое, было спокойно, лишь глаза блестели голубой яростью. У Амалькирии замерло сердце. Эредар был весельчаком, бабником и пьяницей – и самым большим знатоком темных искусств в Эйнхораммельде, да и на всем Сегае. Его язвительные замечания нередко перерастали в знатные перебранки, и даже потасовки, но никто и никогда не пытался по-настоящему его унизить. Губы джена беззвучно двигались – он явно колдовал, хотя и без видимых последствий. Амалькирия вновь попыталась связать его, но с ужасом обнаружила, что не может вспомнить нужных слов. Это было так странно и пугающе – будто вдруг обнаружить, что река, которая всегда текла за окном, неожиданно исчезла, и во всей округе теперь не сыскать воды, чтобы напиться. Она попробовала снова – и с тем же результатом. Она могла лишь открывать и закрывать рот.
Губы Эредара растянулись в улыбке:
– Я так не думаю. Ты сковала меня – а я сковал твою силу. Отныне ты сможешь колдовать лишь тогда, когда тебе грозит смертельная опасность. А убивать невесту своего брата я все-таки не буду. Вынужден покинуть вас, – вновь нацепив свою шутовскую ухмылку, обратился Эредар к гостям, – где у вас тут комната для мальчиков?
На этом праздник закончился. Таоден и другие чародеи пробовали снять заклятье Эредара – без особой, впрочем, надежды на успех, ибо ему и впрямь не было равных в темном колдовстве. На самого Эредара надежды не было: как объяснил Амалькирии ее расстроенный жених, брат вряд ли простит Амалькирию раньше, чем через полсотни лет. Взбешенная и бессильная, Амалькирия покинула дворец Таодена той же ночью, и отправилась в родные южные края, подальше от Эйнхораммельда – в чем была, в свадебных шелках и алмазной диадеме, верхом на своей знаменитой крылатой львице.
