Игорь осторожно двинулся вдоль стены, его шаги гулко отдавались в мертвой тишине. Прах столетий лежал под ногами. Он разглядывал резные наличники окон, почти съеденные временем, следы резьбы на уцелевших дверных косяках. Его археологический ум, несмотря на весь ужас происходящего, автоматически фиксировал детали: стиль орнамента, технику обработки дерева. «Старообрядческое влияние? Или просто провинциальная архаика?» — пронеслось в голове.
И тут он услышал. Не сразу. Сначала показалось, что это скрип балки на ветру. Но ветра не было. Воздух был мертвенно неподвижен. Звук повторился. Глухой, скребущий. Не сверху, не сбоку. Снизу. Как будто из-под этих самых провалившихся полов. Игорь замер. Не страх сжал его сердце — скорее холодное, ясное понимание. «Оно. Здесь». Или не оно. Но что-то там было. То, что не должно было быть под развалинами церкви. Звук был не громким, но отчетливым в гнетущей тишине: скрежет, словно камень о камень, или… коготь о дерево? Потом — тихий, влажный шорох, как будто чтото тяжелое и мокрое перевалилось в тесноте. Игорь прислушался всем телом. Без страха, или паники. Только фокусировка. Он мысленно представил пространство под полом: сырую землю, корни деревьев, проросшие сквозь фундамент, возможно, старые склепы, заваленные мусором. «Укрытие. Где свет не проникает». Слова Александра эхом отозвались в сознании. Звук не повторился. Но ощущение присутствия, тяжелого, древнего, затаившегося в этой подземной тьме, повисло в воздухе, плотное, как туман. Игорь медленно отступил к выходу, не спуская глаз с черного провала в полу. Разум лихорадочно работал: «Выход? Нора? Лаз? Или просто… живет там, в земле?» Он вышел на серый свет, чувствуя спиной пустоту развалин, теперь уже не просто заброшенных, а населенных тишиной.
Возвращаясь в дом, он застал Татьяну одну в горнице. Александр и Иван еще кололи дрова за сараем, их приглушенные удары топора доносились с задворок. Бабка Агафья, видимо, ушла к Пете. Татьяна стояла все у того же окна, но теперь она повернулась спиной к стеклу, ее руки бесцельно теребили край фартука. И тут Игорь заметил. На ее бледной, тонкой шее, поверх выцветшей домотканой кофты, на простом кожаном шнурке висел медальон. Не крестик, не ладанка. Это была старая монета. Довольно крупная, темная от времени, но с еще различимым профилем какого-то короля или императора на одной стороне. Сложный геральдический узор проглядывал на ободке.
Игорь подошел ближе. Его интерес археолога, заглушенный событиями последних дней, на мгновение вспыхнул.
— Татьяна, простите… — начал он осторожно, стараясь не спугнуть ее и без того отрешенное состояние. — Этот медальон… Монета? Очень старинная на вид.
Татьяна вздрогнула, словно очнувшись от глубокого сна. Ее пальцы инстинктивно сжали монету, пряча ее в ладони. Глаза, обычно опущенные или устремленные в пустоту, мельком встретились с Игоревым взглядом. В них не было страха, но была глубокая, непроницаемая усталость и что-то еще — щемящая грусть.
— Да… монета, — ее голос был тихим, безжизненным, словно эхо из колодца. — Старая. Очень старая.
— Откуда она? — настаивал Игорь мягко. — Уникальный артефакт. Польский злотый? Или, может, даже шведский риксдалер? Здесь же в Смутное время…
Татьяна отвела взгляд, снова уставившись в какую-то точку на стене. Ее пальцы продолжали тереть гладкую поверхность монеты сквозь ткань кофты.
— От старой деревни, — прошептала она, и в голосе ее прозвучала невыразимая тоска. — Все, что осталось. От прежней жизни. От… от всего. — Она замолчала, сжав губы. Больше она не добавила ни слова. Это было не уклончивость, а скорее признание полной невозможности передать словами ту пропасть времени и событий, что символизировала эта маленькая металлическая пластинка. Это была не просто монета — это был якорь, последняя нить к миру, который давно исчез, поглощенный временем, войнами, пожарами и теперь — нездешним ужасом. Она снова отвернулась к окну, к серому, безучастному миру за стеклом, крепко сжимая медальон в руке, как будто боялась, что и эта последняя память растворится в свинцовой мгле надвигающейся ночи. Игорь понял, что вопросы кончены. Эта монета была такой же запертой тайной, как и пустая могила Никифора, и скребущий звук под церковными развалинами. Еще один обломок прошлого, не дающий ответов, лишь усугубляющий ощущение всепроникающей, зловещей пустоты, готовой поглотить их всех.