— Городской воздух тебе не повредил, — проскрипела она, не глядя на него, переставляя склянку с мутноватой жидкостью. — Не осунулся. Рука не мучает?
— Привыкаю, — коротко бросил Игорь, чувствуя, как настырное веселье ярмарки отступает перед ее леденящим спокойствием. — Ты тут что делаешь?
— Торгую, — она обвела рукой свой скудный товар. — Мази. От суставов, от кашля, от нарывов. Народ берет. Простые рецепты, не чета вашим аптекам. — Она помолчала, ее пальцы с натруженными, распухшими суставами перебирали холщовый мешочек. — А после нового года я в наши края ездила. В Глухово.
Игорь насторожился. Шум ярмарки померк, превратившись в далекий, ненужный гул.
— Зачем? — спросил он тише.
— Душу отвести, — ее голос стал сухим и жестким, как щепка. — Да и проверить надо было. Того… Фаддея нашего, судью. Хотела кол ему в сердце вогнать, по всем правилам. Чтобы уж наверняка.
Она посмотрела прямо на него, и в ее взгляде заплясали колкие искры.
— Так не нашла могилу, Игорь. Точного места, каюсь, толком и не знала. А там — снег, грязь, лед и камни. Повсюду. Так и не разобралась. Похоже, один старик Никифор знал это место.
Игорь задумался на секунду, его мозг, отвыкший от борьбы, заработал в привычном, адреналиновом режиме.
— Ничего, найдем, — сказал он резко. — Зальем бензином. Выжечь надо все дотла. Чтобы не покусал случайных любителей древностей.
Пелагея медленно кивнула, и в уголках ее глаз собрались глубокие, паутинные морщины — подобие улыбки.
— Здравая мысль. Огонь против вурдалаков дело доброе. Но не сейчас. Земля мерзлая, снега по пояс. После равноденствия весеннего поедем. Когда дни длиннее ночи станут. Солнце в силе будет. Так вернее.
Игорь задумался.
— А вдруг… я не всех уничтожил? — выдохнул он. — Вдруг кто-то еще остался? Они же чем-то питались эти месяцы… В лесу… или в других деревнях?
Пелагея тяжело вздохнула.
— Когда я узнала, что Петенька наш из могилы встал, я сразу из деревни ушла. Не до чужих душ было, свою спасала. — Она посмотрела куда-то вдаль, за шумную толпу, будто видя там покосившиеся избы Глухово. — Могли кого укусить из соседей, да. Мало ли бродяг, охотников забрело… Хотя вряд ли. Нежить-то семейная была, своя стая. Но… — ее взгляд вернулся к Игорю и стал жестким, — Агафья с Иваном-то в городе были. Вот где черт-то ногу сломит. Могли и тут кого подцепить. В подворотне, на вокзале… Кто их знает.
От этой мысли Сорокину стало по-настоящему страшно. Чудовище, возможно, не было побеждено. Оно могло тихо плодиться в каменных джунглях, и он даже не знал об этом.
— Но тебя-то тронуть не посмеют, — голос Пелагеи вернул его к действительности. Она ткнула костлявым пальцем в его грудь, прямо в то место, где под одеждой лежала холодная монета. — Пока оберег при тебе — не подступятся. Не снимай его. И все у тебя будет. Слышишь? Все.
Он кивнул, непроизвольно коснувшись пальцами холодного металла через ткань свитера.
Пелагея порылась в глубине своего лотка и вытащила маленькую, темную стеклянную склянку, заткнутую пробкой-капельницей. Жидкость внутри была маслянистой, темно-бурой.
— На, держи. Тот самый рецепт. Для твоей Ларисы. Три капли в чай, не больше. Когда время придет — почуешь сам.
Игорь взял склянку. Стекло было холодным. Он сжал его в ладони, чувствуя странное спокойствие. Это был план. Действие. Пусть и странное, пусть и опасное, но это был шанс все исправить.
— После равноденствия, — повторил он, глядя на нее.
— После равноденствия, — подтвердила она и снова превратилась в неподвижную, молчаливую торговку, уставившуюся в толпу.
Игорь вышел из-за прилавка и растворился в веселящейся, ничего не подозревающей толпе. Он сжимал в руке маленькую склянку, а в ушах у него стояла оглушительная тишина, которую не мог перекрыть даже медвежий гул Масленицы.